Адриана Трижиани – Вид с озера Комо (страница 34)

— Ни то ни другое. Помнится, когда я изучала рисунок в университете, на первом занятии профессор велел нам разглядывать пустой лист бумаги. Брать карандаш не разрешалось. Надо было просто смотреть. Рисовать позволено было лишь тогда, когда поймешь, куда хочешь двигаться.

— А ты знаешь, куда хочешь двигаться? — внезапно переходит на «ты» Анджело.

— Я вгрызаюсь в камень, как cavatori и scarpellini — горнорабочие и каменотесы. Пока не углубишься, не знаешь, что найдешь. А можно никуда не лезть и остаться в безопасности. Наверное, меня такая безопасность не устраивает.

— Как муж мог отпустить тебя?

— Еще вопрос, отпустил ли.

— Забавная ты. Можно тебя проводить? — спрашивает Анджело, открывая дверь.

— Не стоит. Сам же знаешь, где я живу. Только площадь перейти. Если зайти за угол, будет виден мой балкон.

— Знаю, — говорит он, опираясь о потертый дверной косяк. — Видел, как ты делаешь зарисовки на восходе.

Анджело тянет ко мне руку, и я беру ее. Его большая ладонь охватывает мою и легонько сжимает запястье, притягивая ближе. Я поддаюсь. От его прикосновений по коже бегут мурашки. Давно меня так не пробирало. Я придвигаюсь ближе. Анджело пахнет кедром, лимоном и морской солью, как теплый день в Тоскане.

— Когда мы познакомились, ты не пожал мне руку. Почему?

— Сам не понимаю, — отвечает он. — Может, боялся, что понравится.

Анджело притягивает меня к себе и обнимает. После ухода от мужа я скучала по объятиям, но чем ближе Анджело, тем дальше образ Бобби. Анджело скользит носом по моей щеке, пока наши губы не соприкасаются. Он начинает целовать меня. А я растворяюсь в нем.

Но ненадолго.

— Нам не надо этого делать, — говорю я срывающимся голосом, прервав поцелуй.

— Только если я тебе не нравлюсь.

— У тебя есть девушка. Мне пора.

Я выскальзываю на улицу. Лицо обдувает прохладный вечерний ветерок. Я иду к площади так быстро, что со стороны может показаться, будто бегу. Может, и побежала бы, но не хочется выглядеть так, словно я покидаю место преступления, хотя именно это я и делаю. Как же сильно колотится сердце при мысли о тепле Анджело, о его взъерошенных каштановых волосах, о бархатных глазах цвета ночного неба и о настолько сильных и выразительных руках, что позавидовал бы Адам с фрески Микеланджело. Сколько раз я срисовывала руки Адама на занятиях по искусству Возрождения в Монтклерском университете. Как так выходит, что натруженные руки — самые красивые? Приходится напоминать себе, что Анджело несвободен, а для женщин, зарящихся на чужих мужчин, в чистилище приготовлен отдельный котел. Мне должно быть от себя тошно, но я слишком изголодалась.

Вместо того чтобы сразу идти домой, я заглядываю в кофейню «Леон д’Оро» за эспрессо и сдобным печеньем (кого я обманываю, возьму два печенья). Синьорина Ледонне замечает меня и сразу начинает готовить эспрессо. Ого! Я постоянный клиент! Маленькое, но важное достижение в заграничной жизни. Отпраздную его тем, что буду неспешно тянуть кофе из крошечной керамической чашечки, а не заглочу его впопыхах. Все очень культурно. Я поднимаю руку, сложив пальцы в рогатку, в Америке это знак мира, а в Италии так можно попросить два печенья вместо одного.

В кафе забегает пушистая серая кошечка, еще маленькая. Наверное, кого-то из детей с площади. Кошечка ухожена и совсем не боится людей. Из-за черной вертикальной полоски ее мордочка напоминает венецианскую маску. Может, перед нами беглянка с неурочного карнавала? Она трется о барные стулья, а потом быстро исчезает. Явно хорошо тут ориентируется — видимо, тоже постоянная клиентка.

— Il gatto, — качает головой синьорина Ледонне.

— Ваша?

— Нет. Со склона спустилась. Наверное, потеряла мать.

— Какой ужас.

Синьорина лишь пожимает плечами:

— Все приходят сюда в поисках любви.

— Только не я! — вырывается у меня.

— Может, вы ее уже нашли? — подмигивает она.

Я иду по галерее в сторону дома, дожевывая второе печенье. Кошка, что была в кафе, выскакивает откуда-то из-за чаши фонтанчика у подножия статуи Марии Беатриче и увязывается за мной. Я бреду медленно, вся в мыслях о первом поцелуе с Анджело и последнем поцелуе с Бобби. В последний раз Бобби поцеловал меня на парковке у «Томпсона, Томпсона и Томпсона». Может, не хотел заканчивать семейную жизнь на грустной ноте, а может, надеялся переубедить меня страстным поцелуем. Не вышло.

— Иди домой, — говорю я кошке.

Она трется о мою ногу. Я присаживаюсь на корточки.

— Где-то кто-то очень скучает по тебе, — настаиваю я, но кошка только тыкается мордочкой мне в ладонь. — Голодная, да? Фермер сболтнул тебе, что я купила сливки?

Я беру кошку на руки, и она вжимается мне в шею. Мы проходим мимо синьора Пароло, который заведует пекарней.

— Questo gattino di appartiene?[62]

— No, no. Quel gattino giovaga qui fuori da una settimana[63].

Я оглядываюсь по сторонам — хозяев не видно.

— La stavo portando nel bosco[64], — продолжает синьор Пароло.

— Никакого леса!

Перевод на итальянский оказывается не нужен. Синьор прекрасно понимает меня и уходит обратно в пекарню. А кошка впивается когтями в мой свитер, будто бы знает, о чем речь.

— Ладно, малютка, пойдешь со мной.

Взять котенка с улицы — не такое уж судьбоносное решение, но для меня оно значит очень многое. Я всегда хотела завести кошку — думала, что с питомцем стану лучше, добрее. Но у Бобби аллергия, поэтому о животных я даже не заговаривала. А мама была категорически против. Но я не обязана следовать ее правилам, иначе жила бы и дальше в Лейк-Комо вместе с Бобби и уже ждала бы третьего ребенка. Я прижимаюсь к кошке щекой. От нее пахнет тальком.

Магазины и кафе начинают закрываться, и освещение на уровне улицы тускнеет, зато загораются окна верхних этажей. Синьор Пароло поднимается в квартиру над пекарней. Наступает заветный час, когда люди собираются на семейный ужин прямо над заведениями, которые обеспечивают им пропитание.

Я возвращаюсь к себе вместе с кошкой. Назову ее Смоки, как раз подойдет под дымчато-серую шерстку. Открыв банку tonno all’olio[65], даю кошке немного. Смоки жадно ест, а потом сворачивается рядом, когда я сажусь проверять почту. Сообщение от доктора Альберта. «Привыкая к новой обстановке, не подгоняйте себя. Чтобы освоиться и завести друзей, нужно время. Не надо сразу рваться туда, где неуютно и чуждо, но все же ставьте себе цель каждый день заговаривать с кем-то новым. Это поможет завязывать знакомства и обретать новых друзей».

Я беру Смоки на руки:

— Ну привет, друг.

Погуглив «кошачий лоток», я выясняю, что при необходимости можно использовать газету. Так что я рву «Эко ди Бергамо» в пластмассовый тазик и ставлю туда свою котейку. Она сразу же понимает, зачем он. Фантастика. Завтра схожу в магазин и куплю для Смоки все нужное.

Начинать жизнь с чистого листа непросто. Появление Смоки радует меня, потому что я ей нужна. Мне нравится это чувство, и благодаря доктору Роде (или доктору Элейн?) я больше не считаю, что, становясь кому-то нужной, я более уязвима. Кажется, я наполняю свою новую жизнь всем тем, чего не было в старой. Или все ответы лежат в принятии болезненных воспоминаний?

Когда в середине августа закрылась городская ярмарка, туристы начали покидать Лейк-Комо вслед за аттракционами, которые вывозили на грузовиках в разобранном виде. Последним, как огромный розовый обруч, выкатили на дорогу чертово колесо. В прибрежном городке конец августа ощущается как распродажа остатков: уходит все. Даже я готовилась отбыть на учебу в Ратгерс.

Мама ждала меня у эркерного окна гостиной.

— Не нравятся мне эти пробежки по ночам.

— Солнце еще не село.

— Но скоро сядет. Вот подкараулят тебя, запихнут в багажник, и пропадешь навсегда! Кофе на плите.

Родители почти закончили ремонт кухни. Тянулся он целую вечность, потому что папа делал все сам, при этом работая на полную ставку, так что ремонтом мог заниматься в основном в выходные. Будущая кухня обещала быть светлой и просторной, с кучей рабочих поверхностей, белыми шкафчиками, столом из синего мрамора и фартуком из голубой прямоугольной плитки. Мама заново обила диван и стулья итальянским ситцем с ярко-желтыми сицилийскими лимонами на бело-синем фоне. Но они стояли под пленкой, пока папа все не докрасит.

— Тебе письмо, — объявила мама, протягивая мне конверт.

— Они с тетей Лил могли бы и сами зайти. Сэкономили бы на марке.

Осторожно вскрыв конверт, я обнаружила там открытку в честь моего выпуска. «Любимой племяннице». На картинке маленькая девочка идет по пляжу, держа дядю и тетю за руки.

— Очень мило, — сказала мама неискренним тоном.

— Мам, тут чек на тысячу долларов.

— Что?!

Я отдала маме чек:

— В фонд на мою учебу.

— Ишь какой, пытается купить прощение!

— Знаешь что, мам? Достал меня твой дурацкий Остров! Не втягивай меня в свою вражду! Я люблю дядю Луи и тетю Лил. Они всегда были ко мне добры. И прислали вот этот чек, и теперь я смогу купить книг и отложить остаток на оплату обучения. Я им всей душой благодарна.

— Я и учила тебя быть благодарной. А еще думать, кто и зачем что делает.

Тут вошел отец. В волосах у него виднелись капли желтой краски, которой он красил кухонный потолок.

— Джо, ну ты опять! Говорила я тебе, надень шапочку для душа хотя бы.