Адриана Трижиани – Вид с озера Комо (страница 30)

Мысль о вечности и месте дяди Луи в ней трогает меня до глубины души. Приходится стирать слезинку рукавом. Конор не обращает на это внимания, и я ему благодарна. Только как бы он ни верил в неистощимость мраморных залежей, если изо дня в день и из года в год откалывать от чего-то кусок за куском, будь то мрамор, древесина или самооценка, рано или поздно не останется ничего, что бы там ни говорили специалисты.

— Таких карьеров, как у Лафортеццы, тут около тридцати, — объясняет Конор. — А ниже в Апуанских Альпах залегают еще более ста пятидесяти шахт подземной добычи мрамора.

Вслед за Конором я взбираюсь по ступеням из каменных блоков на смотровую площадку, с которой открывается вид на запад. Меж сине-зеленых холмов виднеются скопления домиков небольших городков — например, леденцовые крыши Портовенере. Поселения Чинкве-Терре рассыпаны вдоль берега, как конфетти, а отвесные скалы залива Специя высятся над берегом наподобие парапета. Насыщенную синеву Лигурийского моря прорезают белые гребни волн, ближе к берегу становящихся изумрудно-зелеными. Небо, горные склоны и море сливаются в один сплошной мазок синего, если не считать цветных крыш внизу и белых каменоломен наверху.

— Мрамор образовался под водой, ниже уровня моря, шестьдесят пять миллионов лет назад, — говорит Конор. — Задумываются ли люди о подобных фактах, отмокая в мраморной ванне?

— В Нью-Джерси задумываются.

Так бы ответил дядя Луи, потому что он в это верил.

— В тридцать шестом карьере добывают в основном лунный мрамор. Так его назвали древнеримские язычники. Они подняли глаза к небу, увидели луну и уловили в ней сходство с мрамором[54].

— В детстве я любила сидеть у окна спальни и рассматривать образцы мрамора на фоне неба. Я зажмуривала один глаз и сравнивала свою плиточку с луной.

— Ciao, Керриган! — гремит чей-то голос у подножия лесенки.

— Постарайся произвести впечатление, — шепчет мне Конор. — Понравишься — будет тебе работа.

Мауро Лафортецца оказывается крепким мужчиной лет пятидесяти. В его черной шевелюре местами проглядывает серебро, как у моей матери, когда она не торопится закрашивать седину. Судя по широким плечам и жилистым рукам, он не сидел всю жизнь за письменным столом, а был горнорабочим или же играл в основном составе «Нью-Йорк Джайентс».

— Я пригласил бы зайти, но уезжаю на встречу в Каррару, — оправдывается Мауро. — Вы, значит, проектировщица?

— Так точно.

— Я бы хотел увидеть ваши работы. Quando vedo il tuo lavoro capisco l’artista, — рассуждает Мауро.

— È vero, — соглашаюсь я с этим здоровяком.

Художник отражается в своих работах, а работы отражают мастерство художника.

— Мой американский приятель раньше не знакомил меня с другими американцами, работающими с мрамором.

— Я не просто американка, а италоамериканка.

— Вы не преувеличиваете степень своей итальянскости? — подмигивает Мауро.

— Conosci i tuoi fiori dalle loro radici.

— Моя nonna умерла двадцать лет назад, но вы будто знакомы, — смеется Мауро.

— Все бабушки одинаковые, — уверяю я его.

Мы сошлись во мнении, что цветы узнаются по корням. Хороший задел, чтобы завязать дружбу, а то и заказ получить.

— Ты не подвезешь нас до города? Заодно и дела обсудим, — с энтузиазмом предлагает Конор.

— Andiamo. На пикапе ехать приятнее, — соглашается Мауро.

— Очень надеюсь, — вздыхаю я.

— На больших колесах меньше трясет.

— Было бы лучше починить дорогу.

— Дорога государственная, пусть государство и чинит, — отмахивается Мауро очень в духе дяди Луи.

Когда я устраиваюсь на заднем сиденье, мы с Мауро встречаемся глазами в зеркале заднего вида.

— Расскажите про вашу фирму.

— Она называется «Мрамор и камень Каподимонте», семейный бизнес в третьем поколении. Мы продаем мрамор и устанавливаем конструкции из него в жилых и общественных зданиях Нью-Джерси. А как у вас сложилось?

— Карьер приобрел отчим вскоре после женитьбы на моей матери в семьдесят четвертом. Он сам научил меня пользоваться алмазной пилой.

— Так вам лично приходилось работать на тросах у отвесной скалы? По вам видно. Forza!

— Мы отказались от использования динамита и вернулись к старому способу добычи. Отмеряли и выпиливали. Оттого гора и похожа на свадебный торт, от которого аккуратно отрезают по небольшому кусочку, а не на груду обломков. Без взрывчатки карьер выглядит так же, как в эпоху Возрождения.

— Возвращение к истокам.

— Другого выхода не было. Наша задача — сохранить гору по экологическим соображениям, но при этом добыть ресурсы на продажу. Стараемся как можем. Теперь, конечно, и машины помогают — подъемники и краны, а вместо пеньковых канатов у нас стальные тросы.

— Интересно, как все было в семьдесят первом, когда и мой дядя здесь работал.

— Я тогда еще не родился. Но динамит был еще в ходу. На блок нужна была целая команда горнорабочих, la compagnia di lizza. Они взрывали скалу и отделяли от нее блок. Руководил всем capolizza, — разъясняет Мауро, — а под его началом работали mollatori. Они занимались транспортировкой с помощью канатов. Силачи, умельцы — ведь рассчитать, как перемещать блок, и удержать его канатами непросто. В месяц вниз по горе спускали около четырех тонн мрамора. Для такого нужны выдающиеся способности. Mollatori пользовались большим уважением. Говорили даже, что они знают гору лучше самого Бога, который ее создал.

— Для такой работы еще и смелость нужна. Coraggio.

— Si. Но больше всего смелости и проворности требовала работа legnarolo. Он должен был бежать впереди мраморного блока, который mollatori катили вниз на деревянных салазках. Местные собирались на via di lizza поглазеть на транспортировку[55].

— Разве может человек превзойти по скорости блок мрамора? — удивляюсь я.

Мауро меняется в лице.

— Не всегда. Остается молиться, чтобы канаты не лопнули. Я так отца потерял, потому знаю о риске не понаслышке. Он погиб еще до моего рождения. И теперь гору я и люблю, и ненавижу. Она дает мне пропитание, но за него пришлось дорого заплатить.

Доехав с Мауро до Пьяцца Альберика, мы благодарим его и обещаем приехать в карьер еще раз.

— Захватите наброски, синьорина! — напоминает Мауро, трогаясь.

— Захвачу, — кричу я вслед и иду провожать Конора до машины. — Ну как? — интересуюсь я у него.

— Ты ему понравилась.

Конор чмокает меня в щеку и садится за руль, чтобы ехать домой в Лукку. Солнце уже садится. Я тороплюсь к дому синьоры Страццы и взбираюсь по ступенькам в свою квартирку.

Я поклялась не пропустить в Карраре ни одного заката. Наливаю себе бокал вина и выхожу на балкон. Сажусь и задираю ноги на перила. Сегодня я побывала на вершине горы и стала шире смотреть на мир.

В красном вине чувствуются землистые нотки. Вскоре опускается темнота и горы погружаются в тень, выделяются только мраморные вершины, отражающие последние лучи света. Они словно сияющие зубцы парящей на горизонте короны. А я хожу под ними там, где ступали Микеланджело, герцогиня д’Эсте и мои предки. Мне еще столько всего предстоит узнать, потому что многое скрыто. Я и не думала, что посещение каменоломни пробудит во мне настолько сильные чувства. Не только люди хранят тайны — места тоже.

13. Ключи к разгадке

В Каррару вот-вот придет зима, надо будет не забывать закрывать перед уходом двери балкона. Я запираю их на щеколду и задергиваю занавески. Это мой первый опыт проживания в одиночку. Из дома своего детства я переехала к мужу, а когда брак распался, осела в родительском подвале. До того, как умер дядя Луи, я собиралась переехать в Хобокен, но позднее изменила свои планы. Решила рискнуть — и мир не рухнул, чему я, наверное, удивилась больше всех. Спасибо дяде Луи, что оставил мне билет в новую жизнь.

Как выяснилось, я совершенно зря так страшилась оказаться одна: уединение — великий дар и оплот творчества. «Гений — это вечное терпение», — говорил Микеланджело. Наверное, он имел в виду, что создание шедевров требует времени, но вот мое терпение больше всего испытывали родственники, не разделявшие моей потребности в уединении. Сколько себя помню, я сбегала поработать в туалет или кладовку. В глубине души я знала, что могу творить только в одиночестве, но никогда не осмеливалась о нем просить. Получается, не только дядя Луи вел двойную жизнь.

Даже в свитере меня пробирает дрожь. Я ставлю кофейник на плиту и сажусь за стол. Пока вода закипает, листаю на ноутбуке сканы черно-белых фотографий из письменного стола дяди Луи.

Наткнувшись на изображение дяди Луи в горах перед карьером, я увеличиваю масштаб. Густые брови, выразительный нос, поблескивающие в улыбке крепкие зубы Каподимонте — все очень знакомое, но не такое, как я помню. Вот каким был дядя задолго до моего рождения. Мне не довелось увидеть его с копной кудрей и юношеским задором в глазах. Луи с фотографии только начал свою жизнь, и в его теплой улыбке и свободной позе сквозят большие надежды.

Жалко, что я не расспросила дядю как следует о его поездке в Италию. Быть может, он пытался поделиться впечатлениями, но я переводила разговор на очередную книгу, что мы читали, или на рабочие моменты, или на собственные тревоги, которых в последние годы у меня было немало. Я думала, время еще есть, времени еще много.

Звук уведомления побуждает меня зайти в электронную почту.