Адриана Трижиани – Вид с озера Комо (страница 29)

— Думаешь?

— А то. Мы его отыщем, и он переедет вместе с тобой. Папа почти закончил с подвалом.

Бабушка поморщилась.

— Я не хочу переезжать к твоим родителям. Подвалы не предназначены для житья.

Я пыталась доказать родителям, что бабушке Монте будет лучше в своем доме, но мама хотела, чтобы она была под боком, хотя бабушка Монте и так жила в двух шагах. Я не рассказала маме и половины того, что видела в бабушкином доме. Например, что бабушка Монте забывает выключать плиту. Папе-то я призналась, чтобы он мог перекрыть газ.

— Как там Бобби? — спросила бабушка Монте.

— Да ничего, — соврала я.

— Он очень славный молодой человек, — сказала она. — Но тебе не подходит.

Откуда бабушка знала, что я собираюсь уйти от Бобби? Я еще никому об этом не говорила, даже ему самому.

С легкой улыбкой на изящных розовых губах бабушка Монте закрыла глаза. Сделала три спокойных неглубоких вдоха и просто перестала дышать. Душа ее покинула тело, краски сошли с лица. Я не ощущала паники, только благодарность, что была с ней в этот момент. Такой я и надеялась увидеть ее смерть — никого, кроме нас двоих.

— Храни тебя Господь, бабушка.

Я вслух прочла «Аве Марию», чтобы Пресвятая Богородица встретила бабушку на небесах. Неспроста Оскар улетел, он выполнил свою задачу. Итальянцы верят, что птицы провожают людские души в рай.

Свет за окном переменился. Мрачный дождливый день стал еще темнее из-за нависших над озером тяжелых серых туч. Мне даже пришлось включить лампу на прикроватной тумбочке. С крыльца послышался голос матери — не только Оскара настигло предчувствие. Я уложила бабушкину руку поперек тела.

С мамой мы встретились в прихожей. На ней был мокрый плащ.

— Мам, ее больше нет.

— В каком смысле? — ошарашенно спросила мама, бросив быстрый взгляд на распахнутую дверь спальни.

— Я держала ее за руку.

Оттолкнув меня, мама метнулась к кровати. Она упала на колени и обвила тело своей матери руками. А я побежала на улицу, под дождь, чтобы разыскать отца.

Я убираю телефон и вытираю глаза. Мне очень не хватает бабушек, но в Карраре я будто ближе к ним, даже в своих воспоминаниях. На психотерапии меня учили не поддаваться потоку чувств и жить настоящим, но прошлое обладает огромной силой и не отпускает меня.

Площадь пересекают несколько спешащих на работу элегантно одетых людей. Молодая мать с мокрыми волосами катит коляску с плачущим младенцем. Продавщица откидывает навес-маркизу над входом. Настанет день, когда я буду знать имена всех этих людей, как знаю поименно жителей Лейк-Комо. По крытой галерее несется стайка девчонок, их рюкзаки так и подпрыгивают на бегу. Курьер везет тележку с коробками с «Амазона» (Et tu, Italia?), а двое пожилых мужчин у него на пути оживленно беседуют возле статуи Марии Беатриче. Продавщица метет галерею и подслушивает их разговор. До моего балкона доносится аромат свежеиспеченного хлеба. У пекарни уже собирается очередь. Наши люди. Я возвращаюсь в квартиру и быстро одеваюсь.

Теперь и я стою в очереди у пекарни. Я тут совсем недавно, так что ловлю лишь пару взглядов, подтверждающих мой статус una sconosciuta[48]. Мне в новинку быть чужой, жить там, где я никого не знаю и никто не знает меня. Даже когда летом побережье Джерси наводняли туристы, я всегда могла высмотреть в толпе местных, а они меня. «Насладись анонимностью, — говорю я себе, — ты всегда о ней мечтала и вот получила».

Заказ я делаю по-итальянски, чем вызываю одобрение сотрудников пекарни. В школе я изучала классический итальянский, произошедший от латыни, как и другие романские языки, но в Италии более тридцати местных диалектов. Проживи я тут хоть целую жизнь, все не изучить.

Я несу домой cornetto, еще горячий. Свежий, как все в Италии. Я не спала на свежем воздухе уже и не припомню сколько и не пробуждалась от солнечных лучей с девяти лет, когда ездила с герлскаутами в поход в горы Поконо.

Я работала под началом дяди Луи с восемнадцати лет. Это придавало моей жизни смысл как ничто другое. Конор знает, что чем быстрее я начну зарабатывать, тем меньше стану тревожиться о будущем. Он прислал сообщение, что уже нашел мне место проектировщицы с зарплатой, покрывающей аренду, но мне нужно отчитываться о доходах ФБР, пока они не разберутся с офшорными счетами дяди Луи. Меня обложат налогами и Италия, и США. Дядя Луи во многом разбирался, но насчет двух кесарей он меня не предупреждал. Я угодила из одного сковывающего союза в другой: уйдя от Бобби Биланчи, вступила в брак по расчету с правительством США, а теперь и с Италией. Детектив Камповилья каждую неделю пишет мне о ходе расследования.

— Прошу прощения, — извиняется Конор, вцепляясь в металлический поручень на спинке сиденья. Мы взбираемся в фургоне по извилистой Канальгранде Альто, ведущей из Каррары к каменоломням на вершине горы. На каждом повороте нас вжимает друг в друга. Из-за глубоких ям приходится стискивать зубы покрепче. Есть одна непогрешимая истина, с которой согласятся во всех уголках земного шара, — в фургоне с комфортом не поездишь.

— Perdonatemi. Questa è una strada di merda[49], — говорит водитель, взглянув на нас в зеркало заднего вида.

— Говорит, дорога плохая, — поясняет Конор.

— Не могу сейчас говорить, боюсь сломать зуб.

— Piove[50], — пеняет водитель на непогоду.

— Лафортецце пора починить дорогу, — ворчит Конор.

— Кто это?

— Мауро Лафортецца. Среди владельцев каменоломен местных осталось совсем немного, и он один из них. Когда Мауро с тобой познакомится и узнает получше, то наверняка предложит какие-нибудь проекты.

Фургон подпрыгивает на очередной выбоине. Водитель бурчит себе под нос.

— Спасибо! За протекцию, не за поездку.

— Se vuoi mordere, morditi la lingua[51], — отвечает Конор.

— У итальянцев на все случаи жизни поговорки есть?

— Tutte le riposte si trovano nella saggezza della vera amicizia[52], — с улыбкой поучает Конор.

На особенно крутом повороте фургон наклоняется над самым краем пропасти. Я сдерживаю крик, но Конор вопит от ужаса за нас двоих.

— Non sono mai andato oltre la montagna, — посмеивается водитель, но его заверения, что с горы он еще ни разу не сваливался, нас совсем не успокаивают.

Фургон наконец выезжает на ровный асфальтированный участок дороги. На финишной прямой к каменоломне водитель вдавливает педаль газа в пол.

— Слева от нас тридцать пятый карьер, где работали в семидесятых мой отец и Луи Монте. А мы едем в следующий, тридцать шестой, — говорит Конор.

— Infine![53] Возможно, я не умру, так и не поработав в Италии, — радуюсь я, вытирая потные ладони о штаны.

Перед нами распахиваются ворота на официальную территорию каменоломен Масса-Каррары. Мы въезжаем на площадку, заставленную спецтехникой и грузовиками с безбортовыми платформами. Поодаль сидит на скале группа обедающих рабочих.

Главная бытовка жмется к горе неподалеку от входа в каменоломню. Наш водитель, будто ради забавы, пересчитывает колесами все неровности гравийной площадки. Припарковавшись, он соскакивает с места, обходит фургон и открывает нам дверь.

Мы с Конором выбираемся наружу.

— Тут найдутся какие-нибудь шерпы, которые спустят нас обратно в город на веревках? Если нет, можете меня просто сбросить, — язвлю я.

— Идем, я тебе сейчас все покажу, — говорит Конор, протягивая мне синюю каску. — Только будь внимательна. Тут опасно.

На земле толстым слоем лежит белая пыль, пристающая к обуви. Снаружи гору окаймляют исполинские блоки белого мрамора. Плиты «калакатты», аккуратно уложенные в деревянные ящики, ждут транспортировки вниз по горе к морю. Величественный склон, высеченный из белого камня, нависает над нами и пронзает острыми краями облака. От этого вида аж дух захватывает.

Конор ведет меня в карьер. По мере продвижения вглубь я понимаю, что каменоломня по высоте сравнима с многоэтажным зданием. Стоя в этом белом соборе, я прикасаюсь рукой к мраморной стене. Она прохладная и приятная на ощупь, словно водная гладь. Я вожу пальцем по выделяющимся на белом фоне причудливым золотым прожилкам.

— Это и есть карьер Микеланджело? — спрашиваю я Конора.

— Он самый. Одобрение мастера эпохи Возрождения и спустя пять веков помогает мне продавать мрамор в целых шесть стран.

Конор выводит меня наружу. Вид от входа в каменоломню так же восхитителен, как и ее внутреннее великолепие. Конор тыкает пальцем в простирающиеся внизу крыши каррарских домиков, из-за карамельного цвета они похожи на ириски. Мы идем вдоль края обрыва. Конор показывает каменоломни конкурентов, рассыпанные у вершины горы. Белоснежные каменные айсберги тянутся зубчатой линией до самого горизонта. Под ними на белой земле прочерченные бульдозерами темные зигзаги и бороздки от погрузчиков, складывающиеся в замысловатый орнамент. Склон обтесан до плоской поверхности, и это ровное белое полотно так сильно отражает свет, что само солнце блекнет в сравнении. К стене прилажена система блоков и алмазных канатов для резки камня, а также крюки и рукоятки, помогающие горнорабочим в разметке. Спускающиеся вниз мраморные склоны с узором цвета яичной скорлупы и тонкими бледно-золотыми прожилками напоминают кружево с острова Бурано.

— А вот стена Луи Монте, — показывает Конор. — Прошло пятьдесят лет, а на ней все так же добывают мрамор. И через сто лет не перестанут.