Адриана Трижиани – Вид с озера Комо (страница 20)
— Я займу тетю Лил, а ты делай свое дело, — говорит Джо, перед тем как нажать на ручку двери. Та оказывается незапертой. — Тетя Лил! — кричит он.
Тетя высовывается из кухни в конце коридора:
— Я тут!
Кухня выложена белой прямоугольной плиткой с черным фризом, но все равно веселенькая. Техника яблочно-красного цвета. Стол на четверых сделан из вишни. На тете Лил темно-бирюзовый халат и тапочки в тон.
— Жаль, что курить я бросила. Ненавижу утра после похорон. Кофе будете?
— Не откажусь, — отвечает Джо.
— Мне не надо, — говорю я и вешаю сумку на спинку стула. — А вот в уборную надо.
Тетя машет рукой на дверку неподалеку.
Маленький туалет рядом с кухней оклеен броскими обоями с зелеными пальмовыми листьями на белом фоне. В память о Майами. Италоамериканцы любят декорировать интерьер по мотивам мест, где отдыхают. Поэтому в наших домах часто можно встретить цвета оберток соленых ирисок и зонтиков от коктейля «Май Тай»[31].
Я сдвигаю дверку аптечки в сторону. Дядя Луи не шутил. У тети Лил обширная коллекция винтажа «Эйвон». Узкие полочки плотно уставлены флакончиками размером с палец: изящное матовое стекло, молочное стекло, вычурный фарфор. Еще не вскрытые коробки духов. Я нажимаю на ручку смыва, чтобы приглушить звуки. В спешке открываю коробки одну за другой в поисках жесткого диска. «Летняя роса», «Где-то там», «Возьми мое сердце», «Цветочное поле». Мой личный ад, в котором можно целый день прокопаться. Не помню, назвал мне дядя Луи «Брызги солнца» или «Поездку в сене», но это неважно — диска нет нигде. И я вожусь уже слишком долго. Тянусь к коробке с надписью «Сладкая честность», открываю и заглядываю внутрь. Победа, накопитель! Какая ирония.
— У тебя все хорошо? — спрашивает тетя Лил через дверь.
— Сейчас выйду!
Коробка отправляется обратно на полку, накопитель — ко мне в карман, а дверца аптечки — на свое место.
— Подвигай ручку из стороны в сторону, тогда перестанет течь, — подсказывает тетя Лил.
— Попробую, — отвечаю я, мою руки и выхожу на кухню. — Джо, займись сливом.
— Все сломанное в доме чинил Луи, — всхлипывает тетя Лил. — Не знаю, что я буду делать. Так и жду, что он вот-вот войдет в дом. Я совсем одна. Не представляете, как это страшно.
— Бояться нечего, — успокаивает ее Джо. — Есть охранная сигнализация и наши мама с папой по соседству.
— Не забывай про кузину Кармину. Сотрудница полиции штата всего через шесть домов, — подхватываю я.
— Внешний мир меня не пугает, пугает одиночество внутри.
Я заключаю тетю Лил в объятия:
— Дядя Луи очень сильно тебя любил. Говорил, что ему повезло больше всех в мире, потому что ты за него вышла.
— Правда?
Я киваю.
— Если он не говорил о мраморе, то хвастался своей Лил.
— Он ведь знал, как сильно я его люблю?
— Да! — отвечаем мы с Джо хором.
— Он ушел первым, потому что мысль о том, чтобы потерять тебя, была невыносима, — утешаю я тетю.
— Спасибо, Джесс, — вытирает слезы тетя Лил. — Он любил тебя, как родную дочь.
— Джесс, сходи пока в кабинет дяди Луи за документами, которые тебе нужны, а я посижу с тетей Лил.
— Хотела бы я помочь. Но я в дела Луи никогда не лезла. — Тетя Лил поднимает перед собой руки, будто сопротивляется аресту.
— Я быстро.
— Забирай все, что нужно.
Я вешаю пустую сумку на плечо и поднимаюсь в домашний кабинет дяди Луи по устланной ковром лестнице. Наверху в мягко освещенной нише стоит мраморная скульптура «Рождение Венеры». Справа от нее кабинет дяди Луи. Слева — их с тетей спальня.
На цыпочках пробираюсь в спальню. Хрустальная люстра на потолке горит приглушенным светом. На огромной кровати изумрудно-зеленое атласное покрывало, под ногами пушистый ковролин такого же цвета, на окнах роскошные шелковые шторы в зелено-белую полоску, перехваченные белыми шнурами с кисточками. Популярность символики Дня святого Патрика и мода на ковры с длинным ворсом пришли сюда слиться и умереть.
Я открываю дверцу стенного шкафа, подняв декоративную ручку в виде львиной морды. В нос бьет аромат «Уайт даймондс». Не тот шкаф. Закрываю дверцу и поднимаю львиную морду на соседней. Как метеорит, на меня обрушивается запах одеколона «Вудхью». Включаю свет и захожу внутрь. Дядины костюмы-тройки 42-го размера развешены аккуратно, как на распродаже в шоуруме. Туфли дяди Луи, итальянские лоферы с золотыми цепочками, выстроены на полках до самого потолка, а в самом низу ютятся кроссовки и шлепанцы. На полке для аксессуаров виднеется фото тети Лил в соблазнительной блузке, чуть ниже фотография дядиных родителей в 50-е годы. Они стоят на площадке для бочче[32] в Патерсоне с суровым видом. Наверное, проиграли.
Начинаю выдвигать полки. Отглаженные носовые платки. Носки. Трусы-брифы. Трусы-слипы. Такое мне видеть было необязательно. Майки. Ноута нигде нет. Открываю шифоньер. Вращающаяся стойка заполнена шелковыми галстуками. На полках шляпы. На лето — стопка панам из рафии, на зиму — темно-синяя федора «Борсалино». Я чувствую, как накатывает паника, и спрашиваю себя, куда дядя Луи мог спрятать ноутбук.
Встав на колени, смотрю под костюмами. Внутри стенного шкафа тоже ковровое покрытие. Провожу пальцами вдоль края ковра возле шифоньера. Как-то раз мы останавливались пообедать в Оушен-Сити и дядя Луи велел мне спрятать деньги под коврик в «импале». Клиенты часто платили наличными, так что я не насторожилась. Обшаривая углы, я чувствую что-то твердое под полками с обувью. Отворачиваю ковер — ага, нашла! Ноутбук отправляется в сумку, а я быстро проверяю, все ли осталось как было.
К выходу из комнаты я пячусь задом, то и дело наклоняясь взъерошить свободной рукой примятый ворс ковролина, ведь тетя Лил всегда замечает, что кто-то топтался по ковру после того, как она пропылесосила.
Переходя в кабинет дяди Луи, я слышу снизу отзвуки голосов Джо и тети Лил. Шторы в кабинете задернуты. Стол из ореха отполирован до блеска. Позади него висит картина в духе импрессионизма: дощатая дорожка у озера Комо. В зеркальной витрине со стеклянными полками стоят в рамочках еще фото тети Лил. На самом верху черно-белый снимок восемь на десять: дядя Луи в лас-вегасском «Плейбой клабе» в 1975 году. Улыбка на грани похабства, в зубах наполовину выкуренная тонкая сигара.
Я сажусь за дядин письменный стол и открываю один из ящиков. Шариковые ручки. В отделении с папками полно накладных, писем и контрактов. Вынимаю все и пристраиваю рядом с ноутбуком. Потом до предела выдвигаю неглубокий ящичек сверху. Внутри открытый с боков кожаный футляр, в котором дядя Луи хранил «плиточки» — образцы каррарского мрамора для клиентов. Когда я была маленькой, он всегда разрешал нам играть с плиточками. Больше всего я любила «калакатта голд», похожий на ванильное мороженое с золотистой прослойкой. Полупрозрачная плиточка так и сверкает, если взглянуть на просвет.
Дядя Луи рассказывал мне, что великие итальянские скульпторы выбирали «калакатта голд» за пористость, обрабатывать его было легко, как глину. Он описывал тосканские каменоломни, и я представляла себе эти выдолбленные в Апуанских Альпах белоснежные комнаты со стенами из мрамора «калакатта», уходящими в самые небеса. Мысль о том, что дядя уже не сможет показать мне те горы, снова погружает меня в печаль. Для отказа от мечты не бывает подходящих моментов, так что я буду хранить надежду на поездку в Италию сколько меня хватит.
Вот и дядина записная книжка. Подрядчики в основном указаны без фамилий. Омар. Дасти. Хирам. Отдельная страничка с заголовком «Каррара». Я нахожу драгоценные залежи контактов с пометками. Некоторые фамилии я слышала раз или два, но не вспомнила бы. Таска, Челлини, Тромбетта, Милани, Апульетта… Книжка тоже отправляется в сумку.
В том же ящичке стоят вертикально толстые конверты с фотографиями, которые отдавались на проявку в ателье. В кармашках лежат негативы. Я беру стопку черно-белых фотокарточек с белым узорным краем.
Молодой, холостой и живший в Италии сам по себе дядя Луи был очень симпатичным. Он особо не распространялся об изнурительной работе в карьере, а вместо этого вспоминал еду, родных, дух товарищества, старый мотоцикл, на котором разъезжал, и, конечно, красивых женщин. Я не видела дядю Луи несчастным, но на этих фотографиях он на вершине блаженства. На одном из снимков рядом с дядей незнакомая мне девушка. У нее копна черных кудряшек и яркая помада, и она не тетя Лил. Фотографии я тоже прячу в сумку. Ни к чему тете видеть мужа с какой-то там красоткой.
Самый большой ящик остался напоследок. Там чековые книжки и учетные журналы в кожаном переплете. Из одной папки на кольцах выпадает несколько бумажек, это конверты. Я сгребаю их с пола и вдруг вижу на одном надпись рукой дяди Луи.
Осторожно вскрываю запечатанный конверт, зная, что дядя Луи был последним представителем того поколения италоамериканцев, что еще хранили деньги в конвертах. Но внутри ни денег, ни записки, только два авиабилета из Ньюарка в Милан и обратно с открытой датой. Один на имя дяди Луи, один на мое. Я прижимаю билеты к сердцу. Это был не сон, мы правда должны были лететь в Италию.
— Джесс! — кричит Джо снизу. — Нам пора!
Я подхватываю сумку, раздувшуюся от папок, счетов, чеков и выписок, словно младенца, которого должна вынести из зоны боевых действий.