Адриана Мэзер – Преследуя Ноябрь (страница 9)

Блэквуд жестом приглашает меня сесть, и я повинуюсь, вспоминая свое первое знакомство с ней. Это было еще до того, как я узнала об обществе Стратегов, и задолго до того, как мне рассказали о сделке, которую заключил папа, пообещав Блэквуд, что я помогу раскрыть преступные дела Коннера, если она примет меня в Академию.

Охранники, вошедшие вместе со мной, закрывают дверь и встают перед ней.

– Как вы и просили, вас двоих доставят в аэропорт, из которого ты, Новембер, прибыла сюда, – говорит Блэквуд и откидывается на спинку своего кресла. Эта расслабленная поза ничуть не смягчает выражение ее лица. – После этого вы будете сами за себя отвечать.

– Спасибо, – говорю я, все еще не веря, что она нас отпускает.

Блэквуд переводит взгляд с меня на Аша:

– Перед отъездом вы оба получите свою одежду и личные вещи. – Она протягивает нам по толстому конверту. – И это.

Заглянув в конверт, обнаруживаю в нем толстенную пачку стодолларовых купюр.

– Вот же ч…

Блэквуд вскидывает на меня глаза. Осекаюсь, хотя все и так уже успели понять, что я имела в виду. Аша, судя по всему, происходящее откровенно забавляет. Черт подери, откуда взялись все эти деньги? Надо думать, от папы. Но ведь это добрая половина всех его сбережений, не меньше.

– У вас есть ко мне вопросы по логистике? – спрашивает Блэквуд. Она так подчеркивает слово «логистика», что я понимаю: сейчас нужно избегать разговоров вроде того, который мы с ней вели две ночи назад, когда открыто обсуждали ее дружбу с моим отцом. Теперь я жалею, что не расспросила ее подробнее о том, как она училась в Академии вместе с моими родителями, и о том, какими они были тогда. Еще до того, как сбежали из Европы и от своих Семей и обосновались в Америке.

– Как нам связаться с вами, если понадобится? – спрашиваю я, вдруг понимая, что не готова навсегда распрощаться с Академией.

Она кивает, и в уголках глаз у нее появляется чуть заметная улыбка:

– Обычным способом – через контакты ваших Семей.

Раскрываю рот, чтобы сказать, что не имею ни малейшего представления о том, что это за контакты такие, но решаю промолчать – ведь в кабинете охранники.

Блэквуд смотрит на Аша, но он даже не думает о чем-то ее просить. Он совершенно невозмутим, словно мы просто уезжаем на каникулы повидаться с родней.

– Если это все, – продолжает Блэквуд, – охранники вас проводят. Вы переоденетесь и приготовитесь к отъезду.

Мы с Ашем встаем.

– Счастливого пути. Увидимся, когда вы вернетесь в Академию, – говорит Блэквуд, и, хотя голос ее звучит так же холодно и отстраненно, как и всегда, я понимаю, что она по-своему желает нам удачи.

– Спасибо, – с улыбкой отвечаю я. Жаль, что, пока была возможность, я не поблагодарила ее за защиту. Когда мы говорили после нападения Коннера, я была сама не своя от усталости и к тому же тревожилась, что отец не оставил никаких подсказок и я не знаю, где его искать.

В последний раз смотрю на Блэквуд, понимая, что, даже если по окончании этой безумной миссии мы останемся в живых, вряд ли обстоятельства сложатся так, что я соглашусь оставить отца и вернуться сюда. А еще мне самой не верится, но я понимаю, что буду скучать по ее строгости и гениальным стратегическим играм. Вряд ли я когда-то сумею до конца понять все, чему Блэквуд пыталась меня научить, но благодаря ей я стала лучше.

Мы с Ашем выходим из кабинета, и, когда дверь за нами закрывается, я чувствую, что в моей жизни окончилась очередная глава. Покидая Пембрук, я не понимала, что отныне все будет иначе. Но теперь, готовясь к отъезду из школы, знаю, что мой мир снова изменится.

– Они нас снова усыпят? – спрашиваю я у Аша, пока мы спускаемся по лестнице.

– О, конечно, – отвечает он с улыбкой, и мне сразу становится легче.

Спустившись на первый этаж, мы сворачиваем в едва освещенный коридор. Охранник, приставленный к Ашу, останавливается перед дверью рядом с учительской и отпирает ее.

– До встречи в Америке, – говорит Аш и исчезает за дверью.

Вместе с другим охранником я подхожу к соседней двери, и он, точно так же не проронив ни слова, отпирает ее. Прохожу внутрь и слышу, как за спиной щелкает замок. Комната небольшая и уютная – примерно так, наверное, выглядят номера в старинных замках, превращенных в гостиницы. Здесь пестрый гобелен на стене, широкая кровать с деревянными столбиками и балдахином и изящный письменный стол. Жарко пылает камин, и от этого в комнате тепло и приятно.

В изножье кровати замечаю свою дорожную сумку – синяя шотландка и потертые ручки смотрятся неуместно на фоне старинной мебели. Провожу пальцами по знакомой мягкой ткани, расстегиваю черную молнию и понимаю, что сумка по-прежнему пахнет домом.

От вида лежащих внутри осколков прежней жизни у меня болит сердце. Моя наволочка с соснами, старая папина футболка, которую я носила вместо пижамы, митенки из искусственной кожи, которые мы с Эмили купили в прошлом году, решив, что запустим новую моду. Правда, митенки оказались слишком теплыми для лета и совершенно непригодными для зимы, носить их можно было всего пару недель осенью, когда воздух только начинает охлаждаться, зато в эту пару недель мы их вообще не снимали, стремясь отбить потраченные деньги, а друзья без конца шутили над нашей мотоциклистской экипировкой. Эмили не обращала на шутки никакого внимания: она считает, что Пембрук слишком мал и ни одной оригинальной идее в нем не прижиться.

От воспоминаний у меня перехватывает дыхание, по телу разливается предвкушение перемен. Сбрасываю на пол шерстяной плащ, белую льняную школьную рубашку, черные штаны и переодеваюсь в свои любимые джинсы и удобный свитер. Домой. Я еду домой. Сев на край кровати, выуживаю из чемодана высокие коричневые ботинки. Не успеваю их надеть, как слышится стук в дверь.

– Входите! – кричу я.

Дверь открывается, появляется охранник со стаканом непрозрачной жидкости; надо полагать, это мое снотворное. И я вновь остро осознаю, что у меня две жизни: одна в Пембруке, простая и спокойная, другая в мире Стратегов, смертельно опасная.

Надеваю ботинки, застегиваю сумку. Я бы спросила у охранника, что будет дальше, но он мне не ответит, так что и пытаться не стоит. Он отдает мне стакан, и я устраиваюсь на кровати. Кто знает, насколько быстро подействует снотворное, а мне совсем не хочется разбить голову, грохнувшись на пол. Нюхаю жидкость в стакане, но она ничем не пахнет. Вопросительно смотрю на охранника, но он просто глядит на меня с обычным для его коллег отстраненным выражением на лице.

Не знаю почему, может, просто от радости, что возвращаюсь в Пембрук, но я принимаюсь насвистывать веселую мелодию, а потом залпом выпиваю солоноватую жидкость и протягиваю стакан охраннику. И хотя выражение его лица не меняется, я точно вижу в его глазах веселые искорки.

– Не переживайте, – говорю я. – Я никому не скажу, что вы считаете меня забавной. – Еще мгновение ничего не происходит, а потом все вокруг расплывается, словно я смотрю в залитое дождем стекло. – Я тоже считаю, что я забавная. – Не успев договорить, падаю на мягкую кровать. – Уи-и-и-и!

Резко охнув, поднимаю голову с белоснежной наволочки. Моргаю, и все вокруг выплывает из пелены. Быстро, с неистово бьющимся сердцем, озираюсь, пытаясь понять, где я оказалась. Лежу на огромной кровати. У широкого, закрытого шторой окна стоит кресло. Еще в этой комнате есть письменный стол, а над ним большой плоский телевизор. Тру лоб, сажусь, недоуменно разглядывая современную обстановку. А потом вспоминаю про снотворное и про то, что я уехала из Академии.

Спускаю ноги с кровати на мягкий ковер, где стоят наготове белые тапочки. Я что, в гостинице? Мне хочется смеяться: так бывает, когда видишь страшный сон, а потом просыпаешься и испытываешь такое облегчение, что даже голова кружится. Но эта комната – раньше я сочла бы ее просто роскошной, сфотографировала бы и отправила снимки Эмили – теперь, после Академии, кажется мне чуждой.

Я встаю и потягиваюсь. Все тело болит. Чувствую резкие запахи: цветочный стиральный порошок, чистящие средства с ароматом лимона. В средневековом быту Академии ничего подобного не было; подозреваю, что все проблемы там решались при помощи мыла.

Отдергиваю тяжелые шторы и впускаю в комнату солнечный свет. Похоже, уже день. Снова оглядываю комнату, все это пышное великолепие, и замечаю на стене ряд выключателей. На миг застываю от удивления: мне даже в голову не пришло, что можно было не отдергивать шторы, а просто включить свет. Поразительно, что после нескольких недель в Академии я чувствую себя чужой в мире, в котором прожила всю жизнь. Я где-то слышала про обратный культурный шок, но с ним примерно то же, что с пищевым отравлением: все мы считаем, что нас-то это точно не коснется, до того самого мгновения, когда приходится пулей мчаться в уборную.

Беру с прикроватного столика пульт, внимательно осматриваю его, включаю телевизор. На экране возникает местная новостная передача, и я морщусь. Звук оглушает, от ярких красок болят глаза. Выключаю телевизор и, когда картинка исчезает, с облегчением выдыхаю. Но я ведь любила смотреть телик?

– Аш?

Мой голос звучит удивительно хрипло.

– Я здесь, – слышится в ответ.

Прохожу в соседнюю комнату – гостиную с высокими эркерными окнами и чересчур широкими диванами. Меня поражает, как много вокруг электроприборов: еще один телевизор, кофеварка, колонки… и мой телефон. При виде последнего по телу бегут мурашки.