Адольфо Биой Касарес – Ненависть любви (страница 10)
Я еще немного выждал. Ничего не случилось бы страшного, если бы на меня наткнулась машинистка. И все-таки лучше никому не знать, что я прячусь поблизости от комнаты Мэри. Но слишком долго медлил. Появился Атуэль. Он тихо спускался по лестнице. Его походка — осторожная и одновременно твердая — просто парализовала меня, как внезапное откровение: вдруг обнаруживаешь, что человек, на которого ты раньше вовсе не обращал внимания, может быть способен на преступление.
Он вошел в комнату Мэри. Достал из-под кровати чемодан. Открыл его и порылся в нем. Потом обследовал бумаги, лежавшие на столе. Казалось, он что-то ищет. Его необыкновенное спокойствие выглядело неестественным: я подумал о хороших актерах, которые, зная, что на них смотрят, не обращают внимания на зрителя, презирают его… У меня на лбу выступил холодный пот. Атуэль оставил бумаги в покое. Он взял с полки красную книгу (я узнал ее: это был роман на английском языке, с тиснением на обложке — перекрещенные маска и пистолет), положил книгу в карман, направился к двери, выйдя, посмотрел по сторонам, сделал несколько широких неслышных шагов, опять остановился. После чего я увидел, как он через ступеньку поднимается по лестнице.
Наконец-то можно выйти из укрытия! Задержись я еще на минуту — попался бы какому-нибудь полицейскому. Я попросил кузину приготовить мне гоголь-моголь с ромом.
XVI
Комиссар собрал нас в столовой.
— Сеньоры, — сурово провозгласил он громовым голосом, — полагаю, вы готовы во всем сознаться. Я сейчас перейду в кабинет хозяина, а вы станете входить по очереди, по одному, как овцы на стрижку.
— У вас что, плохо с юмором? Почему вы не смеетесь? — спросил меня Монтес.
Я хотел достойно ответить, но мощный поток алкогольных паров заставил меня отступить.
Началось дознание. Меня вызвали в числе первых. Хотя на меня и не давили, я рассказал все, что знал, не утаив ничего, что могло бы пролить свет на случившееся и помочь следствию. Подобно милостивому к читателям автору детектива, я ограничился пока лишь расстановкой акцентов. Верилось, что под моим руководством даже скромный ум Аубри в конце концов заподозрит, что тут дело нечисто.
Выйдя из кабинета, я обнаружил, что забывчивость помешала мне нарисовать полную картину. Хотел вернуться, но меня не впустили. Теперь придется дожидаться, пока другие свидетели промямлят свои пустопорожние показания. В чистилище быстро не бывает!
Возможно, нелишним будет упомянуть в этой хронике одну деталь, которую Аубри сообщил мне в частной беседе, — о показаниях Андреа. Оказалось, в тот роковой вечер моя кузина, как обычно, поставила на тумбочку у кровати Мэри чашку шоколада. Теперь чашка исчезла. Андреа утверждала, что сразу не заметила пропажи по причине якобы нервного потрясения.
Наконец появился заказанный мною гоголь-моголь. Я воспрянул духом. Когда меня снова вызвали, я поднялся с места не как подчиняющийся приказу, но как жаждущий взять реванш. Входя в кабинет, я напевал известную песенку:
Некоторое время я молча смотрел на комиссара. Потом разразился следующим монологом:
— В комнате мальчика, среди чемоданов, спрятана мертвая птица. Альбатрос. Я обнаружил его сегодня вечером, распоротого и выпотрошенного. — Тут я выдержал выразительную паузу и продолжил: — Может быть, через несколько часов после того, как я обнаружил птицу, в то самое время, как доктор Монтес освидетельствовал труп девушки, в подвале чьи-то руки бальзамировали альбатроса. Как вам такие совпадения? Яд, убивший девушку, сохраняет птице видимость жизни.
XVII
В ту же ночь мое открытие принесло первые плоды. Не встретив противодействия, спокойно и естественно, как бы повинуясь необходимости, я перешел из разряда подозреваемых в категорию следователей. Наши с комиссаром Аубри и доктором Монтесом конфиденциальные беседы за чашкой кофе с вишневым ликером затягивались до восхода солнца над песками. Моему коллеге хотелось говорить о женщинах. Комиссар создавал атмосферу духовности беседами о книгах. Он был поклонником «Графа Кости»[13], признавал «Фабиолу»[14] и не одобрял «Бен-Гура»[15]. А любимой его книгой оказался роман «Человек, который смеется». Его голубые глаза глядели на меня проникновенно и грустно.
— Вы не находите, — спросил он меня как-то раз, — что величайшие страницы мировой литературы — это те, где Гюго рассказывает об английском лорде, который любит петушиные бои и заставляет двух женщин в клубе танцевать на руках? Незамужней он дает за это приданое, а мужу другой — должность капеллана.
Признаться, я был несколько смущен столь трепетным отношением Аубри к литературе, и смущение мое переросло в неловкость, когда я вдумался в его вопрос. Слава богу, нашлась фраза, которая помогла мне выпутаться из щекотливой ситуации. Она содержала в себе полезный совет. Я рекомендовал почитать современную литературу, например, «Волшебную гору» Томаса Манна, роман весьма подходящий к нашим обстоятельствам, особенно если учесть, что ни одного экземпляра этой книги в гостинице не было.
Комиссар жадно и почтительно ловил мои рекомендации. Мне казалось, его голубые глаза буквально вбирали в себя каждое мое слово. Может, он таким образом покрепче загонял мои советы в свою память. Я еще не успел договорить «Томас Манн», когда он с трудом, как человек, блуждающий «по темным полям забвения» в поисках нужной строки, произнес:
— «Канон гласит: «суть ада — доброта»[16]. Подобные цитаты выдают великого читателя, даже не талантливого, а гениального.
Вся моя жизнь полна такими вот несостоявшимися дружбами: пока человек говорит вообще, мы понимаем друг друга; стоит ему привести какой-нибудь конкретный пример — и обнаруживается наше полное несходство. И все же с горячей симпатией, истинность которой не подвергалась сомнению, мы продолжали беседовать о литературе, пока Монтес не нарушил свое угрюмое молчание вопросом:
— И к каким же выводам вы пришли в результате вашего расследования?
Взгляд комиссара остановился в своих блужданиях сначала на Монтесе, потом на мне; его губы, которые постоянно шевелились, как у жвачных животных, сейчас смаковали вишневый ликер. Уже готовый упрекнуть себя в излишней суровости, я подумал о том, как далеко простирается доверие этого человека ко мне. Честно говоря, я-то с подозрением относился к версии, которую Аубри собирался нам предъявить. Что ж, послушаем.
XVIII
— Я с самого начала понял, кто преступник, — заявил комиссар, доверительно придвинувшись и вглядываясь в нас, как будто мы маячили где-то у линии горизонта. — Осмотр гостиницы и опрос свидетелей подтвердили мои подозрения.
Я чувствовал, что готов ему поверить. Запутанные преступления — прерогатива литературы; реальность всегда проще (вспомните Петрония с его пиратами в цепях на берегу). Кроме того, Аубри предположительно имел некоторый опыт в этих делах. В романах (возвращаясь к литературе) полицейские — вечно ошибающиеся недотепы. На самом деле они еще хуже, и если не всегда прокалываются, так только потому, что преступление, как и сумасшествие, есть продукт упрощения и несовершенства.
— Сеньоры, — не очень внятно проговорил доктор Монтес, — вы позволите тост?
— За что? — спросил комиссар.
— За чудесные откровения, которые мы сейчас услышим.
Меня втайне очень развеселил ответ доктора. А какой еще реакции ждать от наблюдателя, вынужденного выслушивать пьяные глупости?
Комиссар продолжал:
— Начнем с мотивов. Насколько нам известно, у двух человек есть мотивы для совершения этого преступления.
— Говоря «насколько нам известно», — сказал пьяница, скорее просто воспользовавшись возможностью вмешаться в разговор, чем руководствуясь логикой, — вы тем самым признаёте, что может быть нечто, чего мы не знаем и что разрушит все ваши построения.
— Что до мотивов, повторяю: есть два человека, заслуживающие внимания, — продолжал комиссар, будто не слыша дерзости Монтеса, — сеньорита, сестра жертвы, и сеньор Атуэль.
Я растерялся. С этого момента, признаюсь, мне приходилось делать над собой усилие, чтобы следить за объяснениями Аубри. В моем воображении, как в кинофильме, одни сцены сменяли другие, но в обратном порядке: первая — мой недавний разговор с Эмилией, последняя — эпизод на пляже; интерпретация тоже изменилась: теперь во всех этих ссорах двух сестер хорошей выходила Эмилия. Я подумал о Мэри и о том, каким запутанным курсом часто следуют по жизни люди и какие случаются колебания и повороты даже после смерти… Потом я подумал об Эмилии и спросил себя, уж не влюбился ли я в нее.
Объяснения Аубри явно выдавали желание покрасоваться несколько преувеличенным профессионализмом. Попытаюсь передать его монолог почти дословно.
— Расклассифицируем мотивы на перманентные и окказиональные, — строго изрек он. — В данном случае первые — экономического характера, а вторые — из области страстей. Смерть эта выгодна сеньорите Эмилии Гутьеррес и сеньору Атуэлю. Сеньорита Эмилия — наследница сестры. Она получит драгоценности, которые без преувеличения можно назвать бесценными. А если я правильно информирован, жених и невеста до сих пор откладывали свадьбу из-за финансовых затруднений. Таким образом, сеньор Атуэль, вступая в этот брак, тоже выигрывает от смерти Мэри. «Чувствительные» мотивы касаются тех же двоих. Факт доказанный, что покойная крутила любовь с женихом сеньориты Эмилии. Вот вам и ревность — катализатор трагедии. Женская ревность. Тем хуже для Эмилии! Но связь между женихом и жертвой следует рассматривать как закваску для бурной страсти, что заставляет подозревать и Атуэля. Теперь перейдем к окказиональным мотивам. Последние ссоры между сеньоритами происходят без непосредственного участия жениха. Очень неудачно для сеньориты Эмилии! И наконец, перейдем от мотивов к самому происшествию. Сразу отбрасываем Атуэля. В момент смерти его не было в доме. Он проживает в отеле «Нуэво Остенде». Сестры занимают смежные комнаты в нашей гостинице. Как вы, вероятно, помните, в ту роковую ночь сеньорита Эмилия спускается к себе в комнату одна. Потом она подмешивает стрихнин в шоколад Мэри; ждет, пока яд подействует; ликвидирует чашку (возможно, выкидывает в окно; когда буря кончится, надо расчистить это место от песка). Вывод: сеньорите не отвертеться, если только ей не поможет сам дьявол.