Адольфо Биой Касарес – Ненависть любви (страница 12)

Комиссар спросил:

— Когда мальчик вас увидел, как он повел себя?

— Убежал, — ответил Корнехо, чуть помедлив.

— Кто сейчас остался в комнате покойной?

— Когда я вышел, вошла машинистка. Надо бы немедленно допросить ребенка.

— Это неудобно, — засомневался Аубри, — будут неприятности с его тетей.

Я согласился.

— Дети очень чувствительны, — сказал я. — Мы можем напугать его, оставить в его душе страшный след на всю жизнь.

Доктор Корнехо посмотрел на меня так, как будто не понимал по-испански.

— Если мы станем говорить с ним прямо сейчас, — заметил комиссар, — мы вынудим его лгать. А вам ведь известно, единожды солгавший…

Я хотел кое-что добавить. Комиссар остановил меня.

— Не надо, — попросил он. — Не добавляйте ничего к тому, что уже сказали. Сказанное вами так прекрасно. Это напоминает мне ту фразу из Гюго… Помните, он пишет, что рано приобретенный тягостный опыт воздвигает в душе ребенка подобие весов, на которых он взвешивает Бога.

XXI

Безусловно, Эмилия еще в какой-то мере занимала комиссара. Все прочие думали теперь только о Мигеле; возможно, о Мигеле и Корнехо. Казалось, мы, остальные персонажи, больше не нужны в этой драме.

У меня была настоятельная потребность говорить, доверительно общаться с Аубри. Я знал, что Эмилии грозит опасность быть задержанной и, значит, подвергнуться пыткам допросов. Я верил в ее невиновность и был убежден, что необходимо выработать тактику защиты. Не используй мы вовремя то, что мне известно, — и будет поздно. Ответственность тяготила меня.

С другой стороны, смутная неуверенность не давала мне быть решительным. Сначала я думал поговорить с Эмилией. Вообще-то, я всегда лучше умел общаться с женщинами, чем с мужчинами (правда, Эмилия — молодая женщина, а я предпочитаю общество женщин зрелых). К тому же я мог напугать ее. Я рассудил, что неразумно доверять охваченному страхом человеку секрет, раскрытие которого могло мне повредить. Я остановился на Атуэле. Конечно, разговор будет гораздо менее приятным, но в пользу такого решения говорили надежность и здравомыслие — качества, которые мы так ценим в тех, кому доверяем шаткое равновесие нашей жизни. Я решил, что отношения, связывающие Атуэля и Эмилию, исключают какой-либо риск для меня.

Я искал его в комнате Мэри, в комнате Эмилии, в столовой, в кабинете, в подвале. Я методично обошел все помещения гостиницы. Аубри сказал, что не видел его; Андреа подозрительно на меня посмотрела; Монтес даже дверь мне не открыл и пригрозил привлечь к суду за вторжение в чужое жилище; машинистка, рассеянная и, как всегда, куда-то торопившаяся, сообщила мне:

— Он в комнате доктора Маннинга.

Я нашел их утонувшими в глубоких креслах за непостижимым по своей беззастенчивости занятием. Маннинг читал тот самый английский роман, который Атуэль украл из комнаты Мэри. Атуэль же читал один из романов в какой-то арлекинской обложке, украшенной зелеными, сиреневыми, черными и белыми треугольниками, которые переводила Мэри. Между ними стоял столик с бумагой для заметок и карандашами. Они изучали примечания и сноски к детективам!

Если Атуэль снизошел до этих детских забав, значит, он не в курсе намерений комиссара. Я понял, что должен немедленно предупредить его. Не без некоторого удовлетворения я подумал о том раскаянии, которое испытает бедняга, когда узнает, какая опасность грозит его невесте.

Должен признаться, меня ожидало глубокое разочарование. Следы его теперь, разумеется, стерлись, однако раны, полученные мною тогда, зарубцевались гораздо позже, чем мне бы того хотелось. Когда я объявил: «Я должен сказать вам нечто важное», мне показалось, интерес Атуэля к моему сообщению был значительно слабее его недовольства тем, что я прервал его неподобающее занятие. Стараясь ничего не упустить, я поделился с ним новостью. Он выслушал меня весьма учтиво, поблагодарил и… как вы думаете, что он сделал дальше? Вернулся к своему роману.

XXII

Комиссар Аубри держал в руке огромного забальзамированного альбатроса.

Шея птицы была перевязана зеленой лентой, а на ней висела фотография мальчика с надписью: «МОИМ ДОРОГИМ РОДИТЕЛЯМ НА ПАМЯТЬ О МИГЕЛЕ». В белоснежной груди птицы, казалось, ныла, как сердце, тоска по тем дням, когда солнечный свет, «тень богов», ярко озарял этот берег моря, — дням, которые теперь погребены для нас под толщей песка.

В том же сундуке мы нашли немного мышьяка, завернутого в газетную бумагу. Уже почти двадцать минут комиссар Аубри, Андреа и я осматривали комнату Мигеля.

Комиссар спросил Андреа:

— Как вы думаете, Мигель без посторонней помощи мог забальзамировать альбатроса?

— Думаю, да, — ответила женщина. — Он провел детство…

— По каким причинам он мог скрывать это? — перебил ее Аубри.

— Он знал, что мне это не понравится. В этом доме ему не позволяли мучить животных. Я считаю, жестокость в детях надо пресекать.

Аубри показал ей пакетик мышьяка:

— Вы знали, что у мальчика есть яд?

Андреа не знала. Не знала она и того, что яд использовался для таксидермии и для хранения водорослей.

Комиссар отпустил ее. Мы остались вдвоем и стали обдумывать, есть ли связь между нашими находками и смертью Мэри. В цепочке, которую мы стремились восстановить между причиной и следствием, не хватало одного, решающего, звена. Мэри умерла от другого яда — не от мышьяка.

Корнехо пришлось еще раз «предъявить» нам «леденящий душу» поцелуй мальчика, чтобы Аубри обратил наконец внимание на мой рассказ о чучеле альбатроса. С того момента я получил подобающий мне статус и Аубри стал советоваться со мной обо всем. Против такого способа ведения следствия нашлось бы много возражений. Например, почему Аубри не снял отпечатки пальцев? Почему не велел сделать вскрытие? Добавим еще: только деревенский детектив выбрал бы в доверенные лица совершенно незнакомого человека. Впрочем, на все эти претензии легко ответить. От отпечатков пальцев пользы было бы не много (наверняка все мы наследили в комнате); вскрытие показало бы лишь то, что все и так знали (отравление стрихнином); и, наконец, я не какой-нибудь там человек со стороны. Манера обсуждать дело «по-семейному» тоже имеет свои преимущества: дух взаимного доверия постепенно притупляет осторожность преступника.

Маннинг постучался в дверь с нелепой робостью. Он хотел сообщить нечто важное — надо же, он осмелился произнести слово «важное»! Я с удовольствием выслушал ответ комиссара:

— Умоляю вас: потерпите с вашим откровением, пока мы не выпьем чаю.

XXIII

После чая все ушли из столовой, кроме Атуэля, Аубри, Монтеса и меня.

— Итак, послушаем, что нам имеет сообщить доктор Маннинг, здесь присутствующий.

— Гипотезу, которую я хочу предложить, я уже обсудил с сеньором инспектором Атвеллом.

Сначала мне показалось, что я не расслышал. Потом, благодаря этой фразе, мир стал стремительно трансформироваться: привычное и знакомое превращалось в таинственное и опасное. Я едва сдерживал раздражение. Только все повторял: «Атуэль, Атвелл…»[19]

Маннинг продолжал:

— Тут нет никакой моей заслуги. Это чистая случайность. Как вам известно, вчера утром я провел много времени в комнате сеньориты Мэри. Стол был завален бумагами. Случайно на листке, вырванном из блокнота, я прочитал фразу, которая привлекла мое внимание. Возможно, я придал ей слишком большое значение: я ее записал. Поднявшись в столовую, я прочитал ее Атвеллу.

Комиссар Аубри затушил в пепельнице только что зажженную сигарету.

— Упреки не в моем характере, инспектор, — заявил он, — и все же почему вы мне ничего не сказали? Узнав, кто вы такой, я бы сразу попросил вас о сотрудничестве.

— Зачем бы я стал досаждать вам версией, в которую и сам-то не верил? Но не будем застревать на процедурных вопросах. Важен результат. Пусть Маннинг нам его сообщит.

— Возможно, вы не заметили того листка, потому что машинистка убрала на столе, — объяснил тот. — Там были отпечатанные страницы и написанные от руки. Эти последние содержали перевод книги Майкла Иннеса[20], над которым работала сеньорита Гутьеррес. Листок лежал на столе, но текст был малоинтересный, так что, наткнувшись на него, вы вряд ли стали бы читать.

Комиссар тяжело дышал. Было заметно, что он заранее настроен против версии.

Маннинг продолжал:

— Фраза, о которой я говорю, либо являлась выдержкой из текста книги, либо запиской сеньориты Гутьеррес. Первое было легко выяснить. В тот вечер, перед смертью, сеньорита сказала нам, что у нее в комнате целая библиотека из книг, которые она перевела. Я попросил у инспектора позволения ознакомиться с рукописями. Он сказал мне, что мы не имеем права к ним прикасаться. Разрешения прочитать уже опубликованные книги я добился: все-таки их нельзя назвать личными бумагами. За два вечера я прочитал оригинал романа, который переводила сеньорита, и значительную часть других, уже переведенных, книг. Остальные прочел инспектор. Мы действовали вполне осознанно и знали, что ищем. Можем вас заверить, что ни в одной из книг той фразы нет.

Воцарилось молчание.

Наконец комиссар воскликнул:

— Уважаемый инспектор! Какая странная манера сотрудничать со своими коллегами!

По его тону чувствовалось, что он глубоко задет, а также что он понял Маннинга, но не испытывает ни малейшего интереса к его версии. Что до меня, то я едва сдерживал любопытство (и, честно говоря, горжусь этим: прочность нашей связи с жизнью измеряется силой наших страстей). Я стал умолять Маннинга не тянуть и прочитать нам наконец эти слова — ключ, открывший ему и Атвеллу то, что для нас все еще оставалось тайной.