Адиом Тимур – Маша, можно! (страница 4)

А, мамочка, сказал он и улыбнулся. Скажи ей, что ты опять концерт устроила. У тебя это, видимо, хобби.

Я не устраивала, сказала я твёрдо.

Я сама удивилась своей твёрдости. Она была не смелостью. Она была последней палкой, которой я подпираю себя, чтобы не распасться.

Да ладно. Тебя заводит, когда вокруг тебя бегают, сказал он так уверенно, будто читал мне инструкцию к моему характеру. Но в его тоне проскользнула усталость, как будто он искренне верил, что это мой выбор, а не то, что я не могу контролировать. Он не замечал, как я иногда замираю без причины, или как мои настроения переключаются, как каналы на старом телевизоре от эйфории к пустоте за минуты. Для него это было просто "Машин каприз".

Не начинай, Маш.

Он ушёл. И у меня внутри всё стало пусто и ровно. Пустота удобная: в ней ничего не надо доказывать, ничего не надо объяснять. В пустоте не страшно быть слишком.

Я услышала, как он кому-то звонит. Говорит громко чтобы я слышала.

Да она у меня вообще смеялся он. Вчера из-за того, что я не ответил, расплакалась и ревела пока я не пришел к ней. Качели, понимаешь.

Слово «качели» врезалось мне в ухо с болью, хотя он сказал его легко, как «чайник». Я знаю, что я правда иногда как качели. Только это не «то вверх, то вниз», как в кино. Это когда идёшь нормальная и вдруг как будто под ногами пустота, и ты летишь, хотя стоишь.

~

Я вспомнила один вечер и почти физически почувствовала остановку. Это было зимой. Или осенью, когда уже темнеет в пять. Я помню только воздух: он был острый, как дешёвый лак для волос, и на губах чувствовались болячки от моих зубов. Мы договорились с парнем встретиться у магазина рядом с остановкой там всегда светит неоном стекло, за которым вывеска, и люди почему-то всегда стоят с пакетами, как с доказательствами: «я не зря вышел из дома».

Я пришла раньше, потому что мне так легче: если я прихожу раньше, я как будто контролирую хотя бы время. Я купила себе маленький питьевой йогурт и держала его в ладони, чтобы согреть. Йогурт был клубничный, ярко-розовый, как детская жвачка. Я смотрела на него и думала, что взрослые люди, наверное, не покупают розовый йогурт, когда им двадцать. Но я всё равно купила.

Я посмотрела сообщения. Ничего нового. Потом ещё раз. Потом убрала телефон в карман и сделала вид, что мне всё равно. Это тоже мой навык: изображать равнодушие для самой себя.

Я начала считать прохожих. На остановке было семь человек. Потом стало восемь, потому что я пересчитала дважды и решила, что, может, я кого-то пропустила. Так и оказалось. Потом я открыла телефон и увидела, что сообщение доставлено, но не прочитано. Вот эта маленькая галочка непрочитанного статуса сообщения умеет делать со мной мерзкие вещи. Как будто кто-то держит палец на кнопке «пуск» у моего сердца. И держит слишком долго. Это был не первый раз он часто задерживался, и я знала, что он не игнорирует специально, но в тот момент накопилось: усталость от дня, холод, и эта тишина в чате, которая эхом отдавалась внутри, как пустая комната.

Я снова написала: «алло». И тут меня накрыло. Глаза сами стали мокрые. Горло сжалось.

Я попыталась вдохнуть, а вдох получился как икота. Я стояла возле урны, где торчали бумажные стаканчики от кофе, и плакала так, как будто меня ударили. Не «по делу». Просто ударили. Люди проходили мимо и смотрели быстро-быстро, чтобы не вписаться.

Я говорила себе: хватит. Перестань. Ты что, совсем? Это же ерунда. Он, наверное, занят. Он, наверное, спит. Он, наверное, у лифта застрял. Я придумывала ему оправдания быстрее, чем слёзы успевали падать. Мне было стыдно ещё и потому, что я даже не знала, из-за чего. Из-за того, что он не отвечает? Из-за йогурта в руке? Из-за холода? Из-за того, что я стою, как лишняя?

Я не могла выбрать причину и поэтому казалось, что причина я. Потом он написал: «чё ты». Без запятой, точки или вопросительного знака. И всё. Как выключили.

Я резко перестала плакать. Просто перестала. Лицо мокрое, нос красный а внутри пусто и ровно, как после того, как отболело зубом и вдруг отпустило.

Я вытерла щёки рукавом, сунула йогурт в пакет и пошла домой. Как будто я сама так решила, а не потому что меня только что разорвало на остановке и никто не заметил, кроме меня. Уже дома я увидела его новое сообщение: «Ты опять начинаешь». Как всегда. Сказал это так, будто я включаюсь по кнопке ради эффекта. Будто где-то у меня есть момент «решаю устроить». Он не видел, как я иногда цепляюсь за него слишком сильно, или как отстраняюсь внезапно, или как мои страхи цепляются за мелкие вещи, как репейник. Для него это было просто "её штучки", которые он терпит, потому что любит, но не понимает, что это глубже. А я и сама не была уверена: может, правда включаюсь. Может, мне реально нравится, когда вокруг меня воздух меняется. Может, я делаю это специально только не помню момент, когда решаю. Вот самое противное: я никогда не могу поймать себя на решении.

~

Я стояла у мойки и тёрла тарелку до скрипа. Мне хотелось одновременно исчезнуть и выйти в комнату и сказать: «не говори так». Я не сделала ни то, ни другое. Я просто продолжила мыть, будто это важнее, чем моё имя в чужом анекдоте.

Я открыла заметки и написала не ему, не тебе, себе:

не трогай я сама как губка в раковине если сжать пойдёт вода которая не моя

Телефон зазвонил. Мама.

Маш, ты дома? спросила мама. На фоне гремел телевизор, как всегда. Я пирог такой классный испекла. Зайду скоро в гости и занесу.

Пирог это спасение и допрос одновременно.

Мы не дома, сказала я.

Ложь легла легко, как плед.

Где вы? удивилась мама.

Гуляем, сказала я и посмотрела в окно на тёмный двор.

Ну ладно, завтра занесу. Ты ешь хоть что-нибудь? Голос у тебя

Нормально, мам. Всё ок.

Я повесила трубку и почувствовала мерзкое облегчение: меня не поймали.

Я написала тебе: «Мама хотела зайти. Я сказала, что мы гуляем». Ты ответил не сразу. Потом пришло: «Похоже, ты просто защищаешь свой воздух». Я прочитала «воздух» и вдруг поняла, что правда почти всегда в твоих словах, которые мне не приходят в голову первыми.

После помытой посуды, я решила уже выкинуть мусор. Взяла мусорный пакет и вышла на площадку. В родном подъезде пахло сыростью и кажется кошачьим кормом. Лампочка. Я села на ступеньку рядом с мусоропроводом и прислонилась к холодной стене. На ступеньке меня снова повело, как тогда на линейке. Не сильно просто мир чуть съехал вправо, и звук в подъезде стал как через вату.

Живот тихо сжался, без боли, больше как предупреждение: «я тут». Я положила ладонь под рёбра будто могу удержать всё внутри, чтобы оно не вылилось наружу: в крик, в слёзы, в «пожалуйста». Я подумала написать маме «мне плохо», но это слово давно обесценилось. На «мне плохо» отвечают: «поешь», «поспи», «не придумывай», «у всех так». Иногда даже правильные советы выстраиваются как закрытые двери на каждом этаже и ты проходишь мимо них пока поднимаешься в свою квартиру.

Я просто сидела и считала полоски на плитке: одна, две, три. Пока дыхание не стало ровнее. Пока сердце не перестало пытаться быть главным. Пока я снова не смогла сделать вид, что я обычная девочка из обычного подъезда и у меня нет причин сидеть на ступеньках, кроме того, что я устала. Холод не говорил мне «Маш, перестань» и «не начинай, Маша». Он просто был со мной. Я закрыла глаза и хотела представить, что таракан это не таракан, но не смогла сфокусироваться и открыла глаза.

Внизу хлопнула подъездная дверь. Кто-то поднимался, шаркая. Я быстро встала я не люблю, когда меня видят сидящей на ступеньках. Это выглядит как «опять». Я вернулась в квартиру и заглянула на кухню, остановилась на её пороге и посмотрела на стену у мойки. Таракан снова был на месте. Но он вроде не шевелился. Но я поняла что парень не попал по нему или только делал вид что пытается попасть

Наверное.

Второе июня

Я до сих пор не помню, куда мы тогда приехали. Может Геленджик, потому что улицы сползали к воде и ноги уставали от уклона. Может Анапа. Может Новороссийск. Я не помню. Я напишу «юг» и сделаю вид, что это художественное решение. Хотя, если честно, я не помню. Это не кокетство. В голове этот кусок пошёл пятнами, как будто кто-то провёл мокрой рукой и растёр.

В чате друзей появилось сообщение: «море, конец мая, кто?» как будто не о поездке за тысячу километров, а о походе в кафе, которое перенесли с четверга на субботу. Я поставила лайк раньше, чем поняла, хочу ли. У меня так: сначала согласиться, потом разбираться.

Я уже жила одна, это точно, но всё равно написала маме, что хочу поехать на море. Она перезвонила в среду. Или во вторник. В этом месте память плавает, как метки автобусов в приложении, которое глючит там, где нет сигнала. Спросила, когда я еду, я сказала «послезавтра», и она сделала долгую паузу, не тяжёлую, не обвиняющую, а полную, как будто она за эту паузу успевает прожить весь мой отъезд и вернуть меня обратно, и только потом разрешает себе выдохнуть. Потом спрашивала что-то ещё, а в конце: «Машенька, зайди обязательно до поездки ко мне».

Я заскочила. Она дала сыра. Я сделала бутерброды, не потому что хотела, а потому что легче взять, чем объяснять, почему не взяла. Хлеб подсохнет через два часа, зато сыр тот самый, из маминого холодильника.