Адиом Тимур – Маша, можно! (страница 2)
Она улыбнулась одним углом рта.
— На Кита. Ты забыла? Мы с Севой, Никита, Наташа. Ты стихи читала.
Не было никакого Кита. Не было Севы.
— Про луковицу, сказала она. Помнишь?
У меня нет стихов про луковицу.
Я помню все свои стихи. Или не все.
Я молчала. Очень долго. Так долго, что это стало неудобно не мне, а ей.
— Ты чего? — нахмурилась она. Шутишь?
— Я не помню, — сказала я. Тихо. Горло сухое.
Она помолчала. Пожала плечами:
— Бывает. Мы много пили.
Я кивнула. Не помнила ни алкоголя, ни бутылок. Но фраза легла слишком легко. Как оправдание, которое всегда ждёт. «Много пили» объясняет всё. И ничего.
— Ты ушла раньше, — продолжила она. Ещё до полуночи. Я думала, ты домой поехала.
До полуночи. Последний автобус 00:15. Значит, между «ушла с Кита» и «остановка» сколько? Пятнадцать минут? Час? Где я была?
— Ты ещё... она начала и остановилась.
— Что?
— Про маму что-то говорила.
Внутри сжалось от боли. Не живот. Глубже. Как нитка через всё тело, и кто-то дёрнул.
— Что про маму?
Она посмотрела на меня. Потом отвела глаза.
— Забей. Не важно.
— Нет, что? Что я говорила?
— Я не помню точно. Что-то Правда не помню. Все пьяные были.
Я хотела спросить ещё. Какими словами. Что именно. Но она уже смотрела в окно, и момент закрылся, как дверь в подъезде тихо, без хлопка. Без домофонного ключа не открыть уже. Мы ехали молча. За окном дома, ларьки, деревья. Я смотрела и не узнавала, хотя ехала здесь сто раз. Как будто город за ночь пересобрали и некоторые куски встали не на место. Вот закрытый «1000 мелочей» внутри пусто, но пластиковая ёлка с гирляндой мигает в витрине. Июль на дворе. Мигает сама для себя. Мне стало нехорошо от этого, и я не смогла понять, почему.
— Тебя как зовут? — спросила она.
Секунда. Имя было рядом, знакомое, но как будто не моё.
— Как ник, которым давно не пользовались.
— Маша. Мария Колесникова,
— Аня.
Аня. Простое имя. Такое не придумывают для обмана в автобусе.
Мы замолчали. Она в телефон. Я в окно. У меня дрожали пальцы. Чуть-чуть. Но я видела.
— Мне скоро выходить, — сказала Аня. Встала. Свитер свисал ниже бёдер, рукава болтались. Цитрусовое стало слабее. Ну, пока.
— Пока.
Она вышла. Двери закрылись. Автобус поехал. Цитрусовый запах ещё держался секунд пять, как тепло от чужой руки на перилах. Потом бензин.
Я смотрела на свои руки. Ладони грязные, от скамейки, от ночи. Под ногтём правого указательного тёмная полоска. Откуда не знаю.
Стихи про луковицу. У меня нет стихов про луковицу.
Я бы запомнила. Я бы запомнила?
За окном поплыл Проспект Мира широкий, четыре полосы, трамвайные пути посередине. Фонари горят, хотя уже светло никто не выключил. Книжная лавка закрыта, жалюзи опущены. Аптека с зелёным крестом. Табачка между аптекой и парикмахерской. В окне парикмахерской никого, рано. Обычно там девушка стрижёт кого-то быстрыми точными движениями, я видела её много раз. Ни разу не зашла.
Вышла на своей остановке. Воздух другой утренний, пыльный, чуть сладкий от пекарни через дорогу. Ноги шли сами. Я пыталась вспомнить ночь и укладывать по порядку:
Остановка. Холод.
Фонарь двадцать секунд.
Бабушка. Или нет. Телефон сел.
Дождь, которого я не заметила. Уснула.
Всё?
Между «до полуночи» и «остановка» провал. Как вырезанный кусок плёнки. Такое бывает. Я знаю, что бывает. От этого не легче, но я не пугаюсь, потому что пугаться бессмысленно. Пугайся, не пугайся кусок не вернётся.
Мама позвонила. Телефон каким-то образом ожил. Десять процентов. Бывает, если полежит в тепле. Я смотрела на экран. Не брала. Не потому, что не хотела. Просто не знала, какой версией себя отвечать.
Позвонила снова.
— Ты где? без приветствий.
— Гуляла, сказала я.
Ложь легла как плед. Привычно. Тепло.
— Маш...
— Всё нормально, мам. Иду домой.
— Голос у тебя...
— Нормально.
Она вздохнула. Я представила: кухня, халат, чашка, телевизор. Мама существует в этих координатах, и они не меняются. Это утешает. Или должно утешать.
Сбросила. Написала Лизе:
Двор. Подъезд. Лифт. Квартира.
Сняла кроссовки. Левый до сих мокрый от лужи. Правый сухой. Поставила рядом. Мокрый и сухой. Вот что я точно знаю.
В квартире тихо. Не «уютно тихо», а пусто.
Кран на кухне капает. Я закрыла его.
Потом открыла снова. Потом закрыла.
Руки искали, что делать.
Легла на кровать в одежде. Потолок. Я смотрела на него и пыталась не думать про маму. Что я говорила про маму? Каким голосом, какими словами, каким-то людям, которых не помню, в месте, которое не помню, в ночи, которая должна была быть моей. Я хотела сидеть на остановке, ждать утра и быть классной.
А вместо этого провал.
И Аня с пшеничными волосами, которая пахла цитрусом и знала моё лицо.