Аделаида Котовщикова – Белая стая (страница 11)
Всех утят по очереди ребята брали на руки, рассматривали кольцо на лапке.
Восклицания так и сыплются:
— Семнадцатый номер!
— Девяносто пятый! Кольцо какое блестящее! Твёрденькое.
— Сороковушка! Ах ты, мой миленький! — приговаривает Люба.
— А у этого первый номер! Первый — надо же! — Голос у Саши до того громкий, что Света уши руками прикрыла, когда он возле неё крикнул.
— Ка-а! Ка-а! Ка-а! — стоит над участком прерывистый тревожный гомон.
Ведь это большие, взрослые утки отчётливо произносят: «Кря-кря!» В спокойном состоянии утёнок тоже крякает. А когда утят много и они мечутся, то кричат они:
— Ка-а! Ка-а!
Переполошились утята. Разбегаются с криком. А ребята их ловят, кольца разглядывают.
— Нет, это безобразие надо немедленно прекратить! — Глаша раскраснелась от возмущения. — Вы что, и правда, хотите, чтобы утята похудели от волнения? Сейчас же успокойтесь! Отойдите все подальше от уток, или я вас на сегодня совсем выгоню, не допущу к работе! Ну, живо! Думаете, я одна с двумя сотнями уток не справлюсь?
Все испугались, как бы Глаша и в самом деле не выставила их с участка. Утят из рук выпустили, к загонам отошли. Издали показывают друг другу на своих питомцев, шепчутся.
— Видишь, вон утёнок вытянулся, как столбик? — говорит Таня Свете. — Это восьмой номер, я заметила. Я и так его часто отличала от других утят; всё он стоит вытянувшись. Будто столбик беленький. А теперь я смогу по номеру проверить, точно ли это он? Столбиком знать буду.
— И я Сороковушку от других теперь отличаю, — радуется Люба. — Вон она ковыляет. Перья немножко растрепанные. Я потом вам докажу, что не ошибаюсь.
Потихоньку от Глаши ребята затеяли преинтересную игру. Понадавали утятам имена и на спор угадывали, тот или не тот номер стоит у изгороди, или у кормушки, или к озеру направился? Работают, а сами переговариваются:
— Вон Пятёрочка бежит! У неё на спине царапинки, я запомнила.
— А по-моему, это семнадцатый номер!
И будто невзначай подойдут да проверят по кольцу на лапке, кто к озеру подошёл — Пятёрочка или семнадцатый.
Утята ведь все очень друг на друга похожи. На первый взгляд совсем одинаковые. Прежде ребята всего несколько штук различали: у одного лапка кривоватая, его прозвали Кривулей, другой худенький, почему-то хуже других растёт — Слабуша, третий, наоборот, крупнее остальных. Витя его Эталоном назвал.
— Все утята на этого должны быть похожи, — говорил он. — Поэтому и нужно называть его «Эта-лон».
— Подхватил где-то словечко, — сказала ему Света. — По-моему, ты и сам хорошенько не знаешь, что оно значит. Ну, и что ж из того, что Эталон — крупный утёнок? Все наши утята с каждым днём укрупняются; вон как они быстро растут!
Но, как бы то ни было, прежде ребята не были уверены, какого именно утёнка Витя называет Эталоном, а теперь точно знали, что Эталон — номер пятьдесят седьмой. И всем было очень интересно примечать, сильно ли он отличается от других утят.
С окольцованными утятами работать стало ещё лучше.
Только одно сделали не совсем ладно: в опытной и в контрольной группе номера повторялись. Директор совхоза привёз два комплекта колец, в каждом комплекте по сто колечек. И вот получилось, что в контрольной группе номера с первого по сотый. И в опытной группе номера с первого по… девяносто седьмой. Трёх утят в опытной группе не хватало. Но, в конце концов, не так это было важно, что номера повторялись. Опытный участок был разделён пополам загородкой, утята не перемешивались.
„ПУСТЬ ЖИВУТ СЧАСТЛИВО!“
Трёх утят из семи убежавших через дырку в изгороди так и не нашли. Это всем портило настроение. Особенно огорчалась Таня. Она очень жалела пропавших утят, твердила без конца:
— Наверно, они где-нибудь сидят, выбраться не могут. От слабости и пищат, бедняжки, еле слышно. И всё надеются, что мы их спасём! Сидят и надеются.
Саша рассуждал иначе:
— А может, наоборот, плавают себе где-нибудь в зарослях, нахалы, и в ус не дуют. А мы тревожимся. Не такие уж они маленькие, чтобы сразу пропасть.
— Конечно, не обязательно погибли, — соглашался Сенька. — Разве лиса встречь попалась да слопала.
— Ой, не говори, не говори! — ужасалась Таня.
— Биокорму кругом сколько угодно! — авторитетно заявил Витя. — Прожить они могут на воле хоть всё лето, только одичают.
— А вдруг к диким уткам пристанут? Во здорово! — У Сеньки загорелись глаза. Это было так для него необычно, что все на него посмотрели.
— Дикие не примут в свою стаю, заклюют, я читал… Но что уж так расстраиваться, если и съедят утят лисы. Всё равно же их съедят!
Теперь всё звено уставилось на Витю.
— Кто съест? — спросила Люба.
— Как кто? Люди. Для чего и выращивают уток? Вы что, не знаете, что двухмесячных, ну, постарше немного, их в город отправляют? На мясо.
Свете вдруг стало как-то невесело. Она опустила глаза. И все ребята примолкли. Люба вздохнула три раза подряд. У Тани брови сдвинулись. Саша пожал плечами и пнул ногой камешек. Сенька пробормотал: «Дык что ж…» — и стал пялиться на ствол берёзы. После работы ребята сидели на лужайке у входа на участок и обсуждали, где ещё искать утят.
— Таня оплакивает трёх уток, а не думает о том, что совхоз их тысячами сдаёт на убой, — продолжал Витя.
— Какой ты, Витя! — с упрёком сказала Люба.
Саша глянул на неё искоса и взорвался:
— А ну молчи, Витька! Осёл! Будто без тебя не знают, для чего уток разводят. Умничает тут!
— В самом деле… — промолвила Света.
Сашино возмущение было ей очень понятно. Все они, конечно, знали, что уток разводят на мясо. Для того, чтобы быстро получить много хорошего мяса, и существуют утятники. Но о том, что утят, за которыми они ухаживают, съедят, ребята никогда не думали. Они растили этих утят, радовались на них…
— Чего тут рассусоливать? — буркнул Сенька. — Делай своё дело! Дык мы будто не соображаем, для чего утки, а чего ж… так-то?
Таня сидела на скамейке нахмурившись и молчала. Внезапно она встрепенулась:
— Ребята, а я поняла… Вот что! Мясо нужно; кто спорит? И не одних уток едят. А и гусей, и других животных. Только пока их не свезут, они и не знают об этом, — значит, им всё равно…
— Не переживают заранее! — насмешливо вставил Витя.
— Молчи! — рявкнул Саша. — Говори, Таня, что ты поняла?
— Вот пока их не отвезут, они должны жить хорошо. Понимаете? И не только для того, чтобы жиру нагулять, а просто так, потому что всякому — и щенку, и утёнку, и тебе, Витя, — хочется, чтобы сытно ему было и весело, и чтобы не холодно… Ну, словом, чтобы по-человечески жилось. Вот мы и выращиваем утят так, чтобы им хорошо жилось. Понимаете? А кроме того, ребята! Ведь их могут и не свезти скоро, наших утят; разве вы не знаете? Ведь если мы хороших уток вырастим, их не отвезут на мясо, а сдадут в маточное стадо, которое яйца несёт. И они будут ещё долго жить. Так что, когда ещё что будет… А пока пусть живут счастливо!
— Слушай, Витька! — внезапно изрёк Сенька. — А ведь и ты тоже когда-нибудь помрёшь, не только утки. Конешное дело, тебя не съедят, но какой-нибудь конец для каждого живого, это самое… настанет.
Витя покраснел:
— Дурацкие сравненья! Я человек, а утка — птица…
Язык у Дыдыка ворочался очень уж неторопливо. Оказалось, что он ещё не договорил.
— Скала тоже когда-нибудь прикончится… А потом новая скала получится. И новые люди, и новые утки… И собаки…
— И земляные червяки! — весело подхватила Таня. — Ты скоро, Сенька, кончишь перечислять? Так можно до вечера: и бабочки, и крокодилы, и львы, и улитки!
Люба, Саша и Таня стали смеяться. Сенька сидел со всегдашним сонным выражением, словно и не он только что ораторствовал.
Солнце светило так ярко, вода блестела. Света смотрела на белые пятна, колыхавшиеся на озере, и думала:
«В самом деле, пока их не съели, пусть живут счастливо!»
ЕСТЬ ЛИ ВОРЫ?
Всем надоело без толку обшаривать кусты, заглядывать в ямы, лазить в зарослях осоки. И никто этого уже не делал. Только одна Таня продолжала упорно заниматься поисками пропавших утят. Настойчивость Тани изрядно измучила Свету. Часами Таня бродила вдоль озера, лазила по обрывам, кликала потеряшек и при этом обжигалась о крапиву, обдиралась о сучки. А Света тащилась следом. Сказать по правде, найти утят она уже потеряла надежду: ведь они с Таней двадцать раз проходили по одним и тем же местам. Но как могла Света бросить свою расстроенную подружку?
На третий день, примерно, после разговора о конце утиной, крокодильей, бабочкиной и Витиной жизни Света сидела на бугорке недалеко от утятника и с жалостью прислушивалась к Таниному голосу, доносившемуся из-под обрыва. Таня обшаривала осоку. Каждые три — четыре минуты слышался её терпеливый зов:
— Уть-уть! Уть-уть!
Света огляделась. До чего же кругом хорошо! Тихо-тихо. Небо, огромное-огромное, жёлто-оранжевое от заходящего за лесом солнца, отражается в озёрной глади…
Стало смеркаться. Утиная стая на выгуле уже не так ярко белеет. Уже и вечерняя смена ушла домой: сторожиха тётя Анисья где-то ходит, одна на весь утиный лагерь. Ни души вокруг. В тишине Танин голос время от времени звенит? «Уть-уть! Уть-уть!» Когда же она домой отправится? Без неё Света уйти не может, а пора. Ох, будет её бабушка ругать!