Адель Монастра – Мияко и печать тьмы (страница 2)

– Мияко! – раздался звонкий голос, и из‑за угла появилась Юми, её подруга.

Она была на пару лет старше Мияко, с живыми карими глазами, в которых всегда плясали озорные искорки, и улыбкой, способной растопить даже самое хмурое настроение. Её волосы, собранные в простую причёску, слегка растрепались, выбившиеся пряди обрамляли лицо, придавая ей чуть мальчишеский вид. Кимоно цвета молодой листвы было небрежно подпоясано – видно, что она тоже только проснулась и не успела привести себя в порядок.

Юми подошла ближе и шутливо хлопнула Мияко по плечу:

– Опять ты за своё? Отдохни хоть немного! Ты всю ночь развлекала господ, а теперь опять за тряпку.

Мияко улыбнулась, выжимая тряпку над ведром. Вода стекала тонкими струйками, падая обратно с тихим плеском.

– Если не сделаю сейчас, потом будет ещё больше работы, – ответила она спокойно. – К тому же госпожа Юрико не любит, когда что‑то остаётся на потом.

Юми вздохнула, но в глазах её мелькнуло понимание. Она огляделась по сторонам, будто проверяя, не наблюдает ли кто, затем взяла вторую тряпку, лежавшую у стены.

– Ладно, помогу. Но только потому, что ты моя подруга, а не потому, что я такая послушная, – подмигнула она.

Они принялись за работу, методично протирая деревянные панели стен и собирая лепестки с пола. Дерево под пальцами было гладким, отполированным годами прикосновений, а лепестки – нежными, почти невесомыми.

Юми вдруг заговорила, её голос звучал чуть тише, задумчивее:

– Знаешь, иногда я ловлю себя на мысли, что это всё… как сон. Будто моя настоящая жизнь осталась где‑то далеко, а здесь – только отражение. Но потом вспоминаю, как отец писал мне в последнем письме: «Ты сделала нас гордыми, дочка». И понимаю, что всё не зря.

Мияко кивнула, понимая её чувства лучше, чем кто‑либо другой. Она осторожно собрала горсть лепестков и бросила их в ведро – те поплыли по поверхности воды, как крошечные кораблики.

– Мы все иногда об этом мечтаем, – тихо сказала она. – Но куда бежать? Мир за стенами окия такой же жестокий.

Они продолжили работать, перебрасываясь шутками и вспоминая забавные случаи с гостями.

– Помнишь того старого картографа, господина Хаяси? – рассмеялась Юми, вытирая пыль с низкой полки. – Он принёс огромную карту Киото и пытался объяснить нам, где мы находимся относительно императорского дворца. Так увлёкся, что забыл, зачем вообще пришёл!

– А потом ещё полчаса искал свои очки, – подхватила Мияко, стараясь не рассмеяться слишком громко. – И всё время спрашивал: «Где же они? Где же они?» Будто мы могли знать ответ!

Обе девушки дружно рассмеялись, и на мгновение тяжесть обязанностей отступила, оставив только лёгкость дружбы и теплоту воспоминаний. Их смех эхом отозвался в пустом коридоре, словно пробуждая дом ото сна.

Но их веселье прервал резкий голос:

– Что это за шум? – в коридоре появилась Казуко, известная гейша окия.

Она двигалась с грацией хищницы – плавно, но целеустремлённо, словно кошка, выслеживающая добычу. Высокая и стройная, с горделивой осанкой, она будто не шла, а скользила над полом. Её кимоно цвета тёмной сливы было украшено серебряной вышивкой, изображающей павлинов, а пояс оби стягивал талию так туго, что казалось, она вот‑вот задохнётся. Волосы уложены в сложную причёску с нефритовыми шпильками, лицо – маска безупречности: белила идеально ровны, губы – алые, как спелая вишня. Даже воздух вокруг неё, казалось, стал холоднее.

Казуко остановилась перед ними, скрестив руки на груди. Её взгляд скользил по ним свысока, задерживаясь на каждой детали – на растрепанных волосах Юми, на слегка запачканном рукаве кимоно Мияко.

– Вы что, забыли, где находитесь? – процедила она. – Это окия «Асагиро», а не деревенская ярмарка. Где ваше достоинство? Где осанка? Где уважение к традициям?

Мияко выпрямилась, стараясь не показывать раздражения. Она почувствовала, как Юми рядом сжала тряпку в кулаке, но удержалась от ответа.

– Мы просто прибираемся после вчерашнего приёма, Казуко‑сан, – ответила Мияко спокойно, склонив голову в почтительном поклоне.

– Прибираетесь? – Казуко фыркнула, её губы искривились в презрительной усмешке. – Выглядит это так, будто вы устроили здесь пикник. Посмотри на себя, Мияко. Твоя осанка – как у крестьянки, собирающей рис. Твои движения – резкие, некрасивые. Ты позоришь окия одним своим видом.

– Простите, если мы вас потревожили, – тихо произнесла Юми, стараясь смягчить ситуацию. – Мы уже заканчиваем.

Казуко резко повернулась к ней, сверкнув глазами:

– Ты бы лучше следила за своими манерами, а не за чужими извинениями. Думаешь, я не вижу, как ты распускаешь язык за моей спиной?

– Я никогда… – начала Юми, но Казуко перебила её.

– Молчи. Ты и так уже достаточно наговорила.

Юми прикусила губу, но промолчала. Мияко почувствовала, как внутри закипает гнев, но заставила себя оставаться спокойной.

– Позвольте мне показать, как это делается правильно, – Казуко выхватила у Мияко тряпку и демонстративно провела ею по панели. – Видишь? Плавно, без рывков. Каждое движение должно быть как в танце. А ты… ты просто машешь руками, как пугало на поле.

Она бросила тряпку обратно Мияко, чуть ли не в лицо.

– И ещё, – добавила она, понизив голос, – сегодня вечером придут важные гости. Господин Ито и его друзья. Они хотят видеть настоящую гейшу, а не майко, которая только учится держать веер. Постарайся не попасться им на глаза, пока не научишься вести себя достойно.

Мияко сжала тряпку в руках, чувствуя, как внутри закипает гнев. Но ответила спокойно, склонив голову:

– Благодарю за наставления, Казуко‑сан. Я постараюсь исправиться.

Казуко удовлетворённо улыбнулась – она получила то, что хотела: её власть была подтверждена, смирение Мияко стало ещё одним кирпичиком в её репутации.

– Вот и хорошо. Помни своё место, Мияко, – бросила она через плечо, уходя. – И не забывай, кто здесь главная.

Как только она скрылась за поворотом, Юми возмущённо выдохнула:

– Ну и язва! Как её только терпят?

– Её терпят, потому что она умеет очаровывать гостей, – вздохнула Мияко, снова принимаясь за работу. – Господин Ито без ума от неё. Вчера он шептал ей что‑то на ухо, а она смеялась так сладко, будто мёд пила.

– Да, – кивнула Юми. – Она знает, как понравиться богатым господам. Улыбка, взгляд исподлобья, лёгкий вздох… Мужчины тают, как воск. Но это не значит, что она лучше нас. Просто она научилась играть по их правилам.

Они продолжили уборку в молчании. Солнце поднималось выше, заливая коридор тёплым светом. Лепестки сакуры, которые они собирали, казались крошечными каплями крови на деревянном полу.

– Знаешь что? – вдруг сказала Юми, снова улыбаясь. – Пусть она главная, пусть её любят господа. Но у нас есть то, чего у неё нет.

– Что? – спросила Мияко, поднимая глаза.

– Дружба, – просто ответила она. – И способность радоваться мелочам. А это, поверь мне, дороже всех её шпилек и шёлков.

Мияко рассмеялась, и на душе стало легче. Может, Казуко и была любимицей гостей, но у неё была Юми – и это стоило больше всех комплиментов богатых господ.

Повседневная жизнь в окия шла своим чередом, размеренная и предсказуемая, словно течение реки, что много веков омывает одни и те же камни.

В тот день, закончив с уроками каллиграфии, Мияко взяла метлу и направилась к главному входу окия – туда, где накануне вечером она видела загадочного незнакомца. Солнце стояло высоко, заливая двор тёплым светом, и тени от бамбуковых стволов лежали на земле чёткими линиями.

Она начала подметать, аккуратно сметая сухие листья и лепестки к краю дорожки. Движения были привычными, почти медитативными, но взгляд невольно скользил к бамбуковой изгороди – туда, где он стоял. Сейчас там никого не было. Только ветер шевелил листья, да стрекозы кружились над прудом, сверкая прозрачными крыльями в солнечных лучах.

Мияко остановилась на мгновение, чтобы вытереть пот со лба. Воздух был наполнен ароматами жасмина и цветущей сакуры, а где‑то вдалеке слышалось пение птиц. Она глубоко вдохнула, пытаясь успокоить мысли. Но образ незнакомца никак не выходил из головы: его глубокий, внимательный взгляд, молчание, полное смысла, едва заметный поклон в ответ на её приветствие…

И вдруг она услышала шёпот.

Он раздался прямо у самого уха – тихий, прерывистый, будто переговаривались дети, стараясь не привлекать внимания. Мияко замерла, метла повисла в воздухе. Она обернулась – никого. Осмотрела окрестности: сад, пруд, дорожку, ведущую к воротам. Ни души.

Но шёпот не прекращался.

Он звучал то слева, то справа, то будто прямо внутри головы. Слов разобрать было нельзя, но интонация была любопытной, почти восторженной, словно кто‑то восхищался чем‑то удивительным. Мияко почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она сделала шаг в сторону, потом ещё один, пытаясь определить источник звука. Листья под ногами слегка шуршали, подчёркивая неестественную тишину вокруг.

– Кто здесь? – громко спросила она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. – Покажитесь!

Шёпот оборвался так же внезапно, как и начался. В наступившей тишине было слышно только, как жужжит пчела над кустом жасмина и где‑то далеко поет соловей. Мияко глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в руках. Она снова взялась за метлу, но теперь движения были менее уверенными, а взгляд то и дело возвращался к изгороди.