Адель Малия – Осколки наших чувств (страница 14)

Он ненадолго взглянул на меня, и в этом взгляде, впервые за весь день, мелькнуло нечто, похожее на… оценку.

– Вы справились хорошо. Своевременно заметили угрозу, сохранили полное внешнее спокойствие и не выдали себя паникой или бегством. Именно это и была сегодняшняя проверка. Это – хороший, я бы даже сказал, отличный результат для первого раза.

– А что было бы… если бы я его не заметила? – почти неслышно спросила я, глядя на свои руки, лежащие на коленях.

– В этот раз – абсолютно ничего. Это был просто тест. Но разница между человеком, за которым наблюдают, и человеком, который знает, что за ним наблюдают, – фундаментальна. Первый – всего лишь объект. Второй – уже субъект. Сегодня, в тот самый момент, когда вы наклонились и шепнули мне о нём, вы перестали быть просто объектом. Вы стали участником. Со всеми вытекающими отсюда рисками, ответственностью и… преимуществами, если сумеете ими правильно воспользоваться.

Мы ехали дальше, в полной тишине, которая теперь была наполнена сложным пониманием. Дождь окончательно прекратился, сменившись молочно-белым туманом, который цеплялся за склоны холмов.

***

Уже в своей комнате я долго стояла под горячим душем, пытаясь смыть с кожи липкое ощущение наблюдения. Потом, укутавшись в толстый халат, я села перед камином и чиркнула спичкой. Пламя ожило и принялось с сухим треском лизать поленья.

Сегодняшний день окончательно стёр последние границы между прошлой и нынешней жизнью. Раньше опасность имела конкретные лица коллекторов. Теперь она стала безликой и способной прятаться в тени арки, за стеклом витрины, в объективе камеры, и смотреть на тебя, не выдавая ни мысли, ни намерения. Кай Ардерн, я поняла это со всей ясностью, не просто готовил меня к сложной реставрации. Он шаг за шагом готовил меня к чему-то гораздо более масштабному, более тёмному и более опасному, что скрывалось за туманом его намёков и за горизонтом моих наивных представлений о мире искусства, долгах и спасении. И сегодня я прошла своё настоящее посвящение. Я увидела истинное лицо этой новой реальности. И поняла, что отныне моя безопасность зависит уже не от прочности дубовых дверей замка или суммы на банковском счету. Они зависят от остроты собственного взгляда, от умения молчать даже во сне, и от того, насколько безошибочно я смогу следовать правилам той игры, в которую меня втянули, даже не спросив, хочу ли я в неё играть.

Глава 8: Ночные звуки и полуправда

Ночь была глубокой и тихой, а сон – беспокойным. Не в силах больше лежать в духоте комнаты, я, вопреки запретам Кая, тихо скользнула в приоткрытую дверь. Меня манил прохладный коридор, где можно было наконец освежить мысли и перевести дух.

Замок ночью был совершенно иным существом. Приглушённое электрическое освещение в длинных коридорах первого этажа было сведено к минимуму: редкие бра на стенах испускали медовый свет, который подчёркивал глубину теней, лежащих в арочных проёмах и нишах.

Я миновала знакомую галерею с портретами. Пройдя через небольшую сводчатую комнату, служившую, судя по полкам с фолиантами, второстепенной библиотекой, я оказалась в узком коридоре, который, как мне помнилось, вёл в противоположное крыло замка – туда, куда мне доступ был изначально запрещён. Стены здесь были сплошь обшиты тёмным деревом, отчего пространство казалось ещё уже и теснее. Я уже собиралась развернуться, но в этот момент из-за поворота впереди пробилась узкая полоска света, упавшая на пол, и донёсся голос.

Я замерла, прижавшись к деревянной панели. Это был голос Кая.

– …прогресс есть. Она справляется с подготовкой, да и технически она более чем способна.

Пауза. Он, видимо, слушал кого-то на другом конце провода. Потом он заговорил снова, но уже чуть тише:

– Нет, сомнений в её базовой компетенции у меня не возникает. Проблема в другом. Она напугана. И слишком много думает. – Ещё пауза, более длинная. – Да, я понимаю риски. Понимаю прекрасно. Через пару недель, если всё пойдёт по плану, можно будет двигаться к основной фазе. Но ей нужен постоянный контроль. Без этого она может надломиться или совершить ошибку. А мы не можем себе этого позволить.

Сердце в груди начало колотиться с такой силой, что я боялась, его удары слышны через стену. Я прижала ладонь ко рту, стараясь сделать дыхание максимально бесшумным.

Когда я снова смогла сосредоточиться, тон его стал ещё более отстранённым.

– Нет, она не сбежит. У неё нет выбора. Даже если бы он был, она сейчас в том состоянии, когда страх перед известным злом сильнее страха перед неизвестным. Лондон и Липпер для неё – осязаемый кошмар. Всё остальное – пока лишь абстракция. Я держу ситуацию под контролем. Она будет готова к нужному сроку.

Затем последовали короткие, ничего не значащие формальности, несколько цифр, возможно, касающихся сроков или финансов, и разговор оборвался. Я услышала, как кладут трубку на рычаг старомодного аппарата, затем мягкий скрип кожаного кресла, будто Кай откинулся в нём.

Не думая, я оттолкнулась от стены и быстрыми шагами пошла обратно, стараясь не создавать ни малейшего шума.

Слова, произнесённые его спокойным голосом, висели в моем сознании. Всё, что я смутно подозревала, все худшие опасения оказались не паранойей, а суровой правдой. Меня здесь держали не просто для реставрации. Меня готовили к чему-то большему, к чему-то, что требовало «основной фазы» и «жёсткого контроля». И самое унизительное заключалось в его уверенности в моей покорности. Он просчитал меня, как сложную, но предсказуемую механическую систему. И был прав. Куда я денусь? К Липперу, который уже получил деньги и наверняка жаждет узнать, какую именно услугу я за них оказала? В полицию, без единого доказательства, с историей про похищение, секретные реставрации и тени в музеях, которая прозвучала бы как бред параноика?

Я почти бегом пересекла главный холл, не глядя на свои многочисленные отражения в тёмных зеркалах, влетела в свою комнату и захлопнула дверь, прислонившись к ней спиной. Адреналин бил в висках волнами, вызывая лёгкую тошноту. Мне нужно было успокоиться, но этого никак не выходило.

Я подошла к камину, где ещё тлели угли, и швырнула на них два новых полена из корзины. Пламя с жадным вздохом возродилось. Я опустилась на пол прямо перед очагом, на толстый ковёр, обхватив колени руками, и уставилась в огонь, пытаясь синхронизировать своё прерывистое дыхание с ритмичным потрескиванием горящего дерева.

Что же это была за фаза в его словах, если она требовала либо слепого повиновения, либо той самой безэмоциональной исполнительности, которую он демонстрировал сам?

Я просидела так, не двигаясь, очень долго. Огонь постепенно съедал поленья, превращая их в горку раскалённых углей, которые светились изнутри алым светом. Снаружи давно стемнело окончательно. В комнате было тепло, но внутри меня оставался неразмешанный ком страха.

Когда в дверь постучали, я вздрогнула. Я не ответила. Стук повторился, с той же настойчивой ритмичностью.

– Лира? Вы не спите. Свет под дверью виден. – Это был его голос.

Я медленно поднялась с пола, отряхнула халат и подошла к двери. Открыла.

Он стоял в коридоре, уже переодетый в простые тёмные брюки и такую же тёмную рубашку. В руках он держал небольшой деревянный поднос с небольшим фаянсовым чайником и одной кружкой.

– Вы не вышли на ужин, – сказал он. – И не забрали поднос. Я принёс чай. Ромашковый, с мёдом. Можем поговорить, если хотите.

– О чём?

– Обо всём, что вас беспокоит. Можно войти?

Он вошёл без явного разрешения, но и без нажима, как человек, который уверен в своём праве, но даёт вам время с этим смириться. Поставил поднос на низкий столик рядом с креслом. Затем он налил чай в кружку – жидкость была густой, тёмно-янтарной, от неё потянулся лёгкий пар и запах сушёных цветов и мёда – и протянул мне. Я машинально взяла. Фаянс был горячим, почти обжигающим, и это ощущение на мгновение вернуло меня в настоящее.

– Вы что-то услышали совсем недавно, – сказал он.

Я не стала отрицать. Бесполезно. Я просто кивнула, держа чашку двумя руками.

– И теперь вы напуганы ещё сильнее, чем были. И думаете ещё больше. Это естественная реакция. Я её и планировал.

Я подняла на него глаза, не понимая.

– Дверь сегодня вечером была не просто приоткрыта. Я оставил её на специальном стопоре – на полсантиметра. Достаточно, чтобы луч света падал на пол, создавая интригующую щель. А телефонный разговор… – он слегка откинул голову. – Был рассчитан на аудиторию. Не слишком громкий, чтобы не привлечь внимания нарочито. Но и не шёпот. Достаточно внятный для человека, который затаился в трёх метрах от двери.

– Это… был тест? – прошептала я, и меня вдруг затрясло от странной смеси обиды и холодного восхищения его бесстыдной изощрённостью.

– Контрольная работа, – поправил он. – После вводной лекции и практических занятий в музее, мне нужно было понять, работают ли инстинкты, которые я начал в вас будить.

– Вы сказали… «основная фаза», – выдохнула я, наконец заставив свои голосовые связки работать. – Что это конкретно значит, Кай?

Он откинулся на спинку кресла.

– Это значит, что работа, для которой вы здесь находитесь, не является линейной. Она имеет структуру, этапы. Первый этап – адаптация, проверка ваших профессиональных навыков в контролируемой среде, обучение основам безопасности, необходимым для работы в… нестандартных условиях. Мы его почти завершили. Второй этап – непосредственная подготовка к конкретной задаче. Третий – её исполнение. Мы приближаемся к концу первого и началу второго.