Адель Малия – Осколки наших чувств (страница 1)
Адель Малия
Осколки наших чувств
Часть 1: Осколки. Глава 1: Огонь у порога
Стекло – твердая жидкость. Отец рассказывал мне это, когда я была маленькой, укутавшись в одеяло с выцветшими шотландскими замками. Я зажмуривалась и представляла себе целые реки света, застывшие в причудливых формах рам и зеркал, текущие сквозь время, чтобы донести до меня отсветы давно угасших взглядов. Теперь я знала другую правду: стекло – это застывшая боль. Оно помнит. Помнит каждое неосторожное прикосновение, каждую трещину, рожденную гневом или отчаянием, каждый взгляд, полный ненависти или любви. Моя работа – залечивать эти раны, зная, что шрамы все равно останутся, хоть и невидимые, но ощутимые. Я не врач, а патологоанатом красоты, вскрывающий трупы былого великолепия и пытающийся вернуть им видимость жизни, пока не пришел их черед разбиться вновь.
***
Холод в мастерской был таким густым и влажным, что его, казалось, можно было резать ножом и жевать, как подгнившую вату. Он пробирался сквозь щели в рассохшихся рамах, впитывался в кисти, стоявшие в жестяных банках, смешивался с едким запахом скипидара, антисептика и моего собственного немого страха. Я вдохнула, и легкие обожгла ледяная сырость, пахнущая плесенью и старыми камнями этого лондонского переулка, куда солнце заглядывало лишь на пару часов в день. Мои пальцы, шершавые от химикатов и усеянные сетью мелких порезов, дрожали, пытаясь уложить на место крошечный и острый осколок зеркала XVIII века. «Жемчужина на заказ для важной клиентки, которая не жалеет денег», – бурчал в трубку посредник, чье лицо я едва помнила. Важная клиентка в своем особняке в Челси никогда не узнает, что истинная цена этой работы – не его внушительный чек, а пачка замороженных пельменей, буханка черствого хлеба и три дня зыбкого спокойствия, купленные ценой бессонных ночей и сведенной от напряжения шеи.
Я отложила пинцет, и костяные ручки мягко щелкнули о деревянную столешницу. Потянулась, и мои позвонки хрустнули, словно переламываемые сухие ветки. Взгляд, помимо воли, упал на грязно-белый конверт, лежащий на краю стола. Не нужно было его вскрывать. Я знала наизусть каждую жирную, уродливую цифру, каждое слово, отпечатанное бездушным принтером, каждый росчерк ручки, оставленный приставным клерком. Я помнила каждый вздох, каждую паузу в том долгом, унизительном телефонном разговоре. Долги отца. Его «бизнес», его «невезуха», его «последний шанс», который всегда оказывался первой ступенью в новую яму. И его голос – хриплый, пропахший перегаром и дешевым виски, голос, который когда-то читал мне сказки:
«Лира, детка, ты же не дашь им меня убить? Они не шутят, ты должна понять. Они не шутят».
Нет, папа. Они не шутят. Их шутки пахнут бензином и выбитыми зубами. А я уже не знала, как спасать тебя и как спасать себя. Мое собственное отражение в темном окне казалось мне призрачным и готово было исчезнуть.
За окном, в кромешной тьме лондонского тумана, что-то двинулось. Неясная тень, скользнувшая по мокрой мостовой. Я замерла, вцепившись пальцами в шероховатый край стола, слушая, как собственное сердце колотится где-то в горле. Просто кошка. Или ветер, гоняющий по переулку обрывки газет и пустые пачки из-под сигарет. Всегда просто кошка. Всегда просто ветер. Пока однажды не станет кем-то другим. Пока однажды тень не обретет форму и голос.
Они пришли ровно в девять. Не стук, не звонок – эти звуки принадлежали миру обычных людей. Это был глухой удар кулаком по двери, от которого с полки над моей головой со звоном свалилась и разбилась вдребезги старая склянка с льняным маслом. Золотистая, тягучая лужица медленно растеклась по грязному полу, и сладковато-горький запах миндаля вдруг смешался со смрадом моего ужаса.
– Маррэй! Открывай! Вежливость кончилась! – прорычал голос за дверью.
Я не дышала, прижавшись спиной к холодной и шершавой кирпичной стене. Сердце стучало в висках, отдаваясь глухими ударами в ушах. Может, пройдут. Может, решат, что никого нет, что я исчезла или испарилась, как туман над Темзой.
– Лира! – крикнул другой голос, более высокий, почти вежливый, и оттого – пронзительно жуткий. – Мы знаем, что ты там. Выходи, поговорим. Не будем портить твое… имущество.
Последнее слово он произнес с издевательской усмешкой. Они знали, что у меня нет имущества. Только старые зеркала, которые я пыталась вернуть к жизни, и долги, которые медленно, но верно возвращали меня к небытию.
Я сделала шаг, оторвавшись от стены, потом другой. Ноги были ватными и непослушными. Рука сама потянулась к щеколде, движимая древним инстинктом – лучше встретить опасность лицом к лицу, чем ждать, пока она выломает дверь. Я открыла, и туман ворвался в мастерскую, неся с собой запах мокрого асфальта и гниющей листвы. Их было двое. Один – крупный, с бычьей шеей, втиснутой в воротник кожаной куртки, и крошечными, свиными глазками, блестящими в свете, падающем из комнаты. Второй – тощий, в дорогом, но безвкусном пальто, с лицом бухгалтера, пришедшего объявить о банкротстве, и лицом, на котором не читалось ничего, кроме легкой скуки.
– Ну что, красавица? – Бычья шея осклабился, обнажив желтые и неровные зубы. – Готовишь сюрприз для нашего босса? Или опять возишься насчет сроков?
– У меня есть часть, – прохрипела я. – К концу недели, я обещаю, будет все.
– Конец недели? – переспросил Бухгалтер. Он достал из кармана тонкую сигарету, не спеша прикурил, прикрыв ладонью пламя зажигалки. Едкий дым щекотал мои ноздри, вызывая приступ тошноты.
– Видишь ли, у нас горят сроки. А когда у нас горят сроки… – Он медленно повернулся, его взгляд скользнул через узкую улицу и уставился на фасад заброшенного магазина «Счастливые дни», уже много лет стоящего с заколоченными гнилыми досками окнами – уродливый памятник чьему-то разбитому бизнесу и несбывшимся мечтам. – …у нас начинает гореть и все остальное.
Он коротко кивнул своему напарнику. Тот, не меняясь в лице, достал из-за пазухи бутылку из-под пива, наполненную буро-желтой жидкостью, сунул в горлышко тряпку. Еще один щелчок зажигалки. Огонек дрогнул на ветру, коснулся промасленной ткани. И ветерок, и так несущий в себе ледяную сырость, вдруг принес новый, резкий запах – бензина и горящей пакли.
Нет. Только не это.
– Стой! – крикнула я, но мой голос утонул в свисте ветра.
Бутыль, описав короткую, почти ленивую дугу, влетела в одно из окон магазина, где доски давно сгнили. Тишину ночи разорвал глухой хлопок, и оставшиеся стекла выбило ударной волны, рассыпав по тротуару хрустальным дождем. Огонь, алый, живой и по-своему прекрасный в своем первобытном безумии, лизнул закопченные кирпичные стены, пополз вверх по деревянным балкам, с треском пожирая простоявшую десятилетия древесину. Через десять минут свет пламени осветил переулок адским заревом, отбрасывая на стены гигантские тени.
Я стояла на пороге, не в силах пошевелиться или отвести взгляд. Я чувствовала, как жар, волнами исходящий от пожара, опаляет кожу моего лица, сушит слезы, которые еще не успели выкатиться из глаз. В горле стоял ком, и я понимала, что это не просто слезы от едкого дыма, плывущего к мне через улицу. Это были слезы абсолютного бессилия. Я была песчинкой, которую вот-вот сметет ураган, вызванный чужими пороками.
– Это было последнее предупреждение, Лира, – голос Бухгалтера прозвучал прямо у моего уха, заставив меня вздрогнуть. Я даже не заметила, как он подошел так близко. Его дыхание пахло мятной жвачкой и дорогим табаком. – Следующий раз – твоя мастерская. С тобой внутри. Со всеми твоими… зеркальцами. Поняла?
Они ушли, не оглядываясь, а их фигуры растворились в клубящемся тумане так же бесшумно, как и появились. Я осталась одна. Передо мной пылали «Счастливые дни». Искры, как огненные мушки, взвивались в черное, беззвездное небо, смешиваясь с моими беззвучными слезами. Где-то вдали, на другом конце города, завыла сирена, но звук ее был слабым и безнадежным. Время вышло. Бежать было некуда. Спасать было некого. Даже отца, чьи долги привели меня к этому порогу, я уже не могла представить себе ясно – лишь его испуганные, заплывшие глаза и запах страха, который стал для него обыденностью.
Я сползла по косяку двери на холодный каменный порог, уткнувшись лицом в колени. Ткань джинсов быстро стала мокрой от слез. Я сжалась в комок, пытаясь стать меньше. Казалось, что я была ребенком, которого оставили одного в темной комнате, и от этого ребенка теперь требовалось принять взрослое решение.
И сквозь этот оглушающий треск огня, шипение горящего дерева, сквозь собственное прерывистое рыдание и далекий, насмешливый вой сирены, я уловила другой звук. Плавный, почти бесшумный, не принадлежащий этому хаосу. Шорох шин по мокрому асфальту. Звук дорогого двигателя.
Я медленно подняла голову. Сквозь пелену слез, застилавшую взгляд, сквозь колеблющуюся завесу дыма и чада, я увидела его. Длинный, черный, отполированный до зеркального, слепящего блеска автомобиль, чьи плавные линии казались инородным телом в этом убогом переулке. Он остановился по другую сторону пылающей улицы, точно гигантская, невозмутимая кошка, наблюдающая за агонией мыши.
Задняя дверь открылась, и из машины вышел мужчина в костюме цвета ночного неба. Его пепельно-белые, почти платиновые волосы казались отлитыми из серебра в отсветах безумного пожара. Его внимание было всецело поглощено огнем. Он стоял неподвижно и наблюдал, а руки засунул в карманы брюк. Он был без единой эмоции на безупречном лице и без тени удивления, беспокойства или простого человеческого любопытства. Он был статуей, изваянием изо льда и гранита, воплощенным безразличием.