Адель Малия – Конкур для двоих (страница 3)

Я беру с тарелки тост, откусываю и жую. Маргарин тает на языке, оставляя послевкусие, которое хочется смыть кофе. Мать наконец поворачивается, и я вижу ее лицо, которое научилась читать еще в детстве. Это лицо женщины, которая перестала ждать чудес, но продолжает следить за прогнозом погоды на тот случай, если чудо все-таки случится.

— Жокеи должны есть, — говорит она.

— Я не жокей. Я девочка, которая участвует в забегах, где приз — двести долларов и ящик пива.

— Двести долларов — это двести долларов.

— Я знаю.

— Твой отец снова порезал палец на работе. Если они не выплатят страховку, нам нечем будет платить за парковку.

— Я знаю, мам.

Она замолкает, и я понимаю, что мы обе знаем одно и то же: сегодняшние двести долларов — это просто еще один месяц и еще одна возможность дышать. Но я не говорю этого вслух, потому что если начну говорить такие вещи, то, возможно, перестану вставать по утрам.

— Я пойду, — говорю я, засовывая в карман джинсов яблоко. — Проведу Дымку, пока жара не стала совсем зверской.

— Харпер.

Я останавливаюсь у двери.

— Что?

Она смотрит на меня секунду, две, три. Ее глаза такого же серого цвета, как мои, вдруг становятся влажными, но она моргает, и влага исчезает.

— Удачи.

Я выхожу, не оглядываясь. Если оглянусь, она увидит, что я боюсь. А я не хочу, чтобы она знала, как сильно я боюсь.

***

Ипподром «Кентукки-Сити» летом выглядит так, будто его бросили умирать. Трибуны пустые, рекламные щиты выцвели до белизны, асфальт потрескался, и из трещин лезет жесткая трава. Но конюшни — это другой мир. Здесь пахнет сеном, мочой, дешевым шампунем для лошадей и тем особым запахом, который не спутаешь ни с чем, смесью пота, страха и надежды.

Дымка стоит в третьем деннике от входа. Еще издалека я вижу ее серую морду, высунутую между решетками, и уши, повернутые в мою сторону. Она всегда знает, когда я прихожу. Может, по шагам, может, по запаху. Или просто чувствует, как я, тревогу, которая поднимается в груди каждый раз, когда я знаю, что сегодня нам придется бежать.

— Привет, старушка, — говорю я, просовывая руку. Она тычется носом в ладонь. — Готова сделать из меня героиню?

Она фыркает. Я достаю из кармана надкусанное яблоко и отдаю целиком. Она осторожно берет его губами, и на секунду я чувствую что-то, чего не могу объяснить словами. Благодарность? Согласие? Или тот самый молчаливый договор, который мы заключили три года назад, когда отец подарил мне ее и сказал: «Она твоя».

— Харпер!

Я оборачиваюсь. Ноа идет от мастерской, его руки в мазуте, волосы прилипли ко лбу, а джинсы в масляных пятнах. Он всегда такой громкий, неуклюжий и пахнет соляркой. Мы встречаемся уже два года, и иногда мне кажется, что я знаю его так же хорошо, как свою правую руку. А иногда, что я вообще его не знаю.

— Я тебе кое-что принес, — говорит он, подходя ближе. — Закрой глаза.

— Ноа, у меня через час заезд.

— Закрой, говорю.

Я закрываю. Чувствую, как его мозолистые пальцы касаются моего запястья, что-то обвязывают вокруг и затягивают.

— Открывай.

Я опускаю взгляд. На запястье висит плетеный браслет из черной кожи, вплетенной в коричневую, а на нем маленькая серебряная подвеска в форме подковы. Дешевая бижутерия, каких на любой ярмарке продают пять штук за доллар. Но он смотрит на меня так, будто подарил кольцо с бриллиантом.

— На удачу, — говорит он. — Чтобы ты не боялась.

— Я не боюсь.

— Знаю. Но на всякий случай.

Я хочу сказать ему что-то теплое, что-то правильное, что-то такое, что он заслуживает, потому что он хороший, верный и предсказуемый. Но вместо этого говорю:

— Спасибо. Он мне нравится.

Он улыбается, и на секунду мне кажется, что я вижу того мальчишку, который бегал за мной по школьному двору и подкладывал в рюкзак записки с сердечками. Тогда это было мило. Теперь это кажется чем-то, что я переросла. Как прошлогодние джинсы, которые жалко выбросить, но уже не наденешь.

— Я побегу, — говорю я, отводя взгляд. — Нужно подготовить Дымку.

— Я подойду посмотреть.

— Не обязательно.

— Я всегда прихожу, ты же знаешь.

Это правда. Он приходит на все мои заезды, стоит у ограждения, сжимая в кулаке бейсболку, и просто смотрит, а в его взгляде столько невысказанной веры, что мне иногда хочется провалиться сквозь землю.

***

Заезд начинается в полдень. Солнце стоит в зените, и тени исчезают совсем, оставляя ипподром голым.

Я седлаю Дымку, тщательно проверяя каждую пряжку и каждый ремень. Меня учили, что лошадь прощает многое, но не пренебрежение. Пренебрежение — это когда ты думаешь, что твое мастерство важнее ее тела. А тело Дымки старое, и каждое лишнее движение отнимает силы, которые понадобятся на финише.

— Ты готова? — шепчу я, затягивая подпругу.

Она мотает головой, то ли «да», то ли «отстань». Я усмехаюсь.

В стартовой коробке я занимаю четвертую позицию. Слева Трэвис на гнедом жеребце, который нервничает, перебирает ногами и взбрыкивает. Справа пусто из-за того, что пятый номер не доехал, потому что у его лошади начались колики. Я вижу его у конюшен, он стоит с видом человека, у которого только что отняли последний шанс. Я запрещаю себе думать о нем. О Ноа. О матери, которая ждет двести долларов. О трейлере, который отберут, если нечем будет платить.

Я смотрю на дорожку. На флаг. На финишную ленту, которая висит в конце.

Флаг падает.

Мы срываемся с места, и в этот момент я перестаю быть Харпер Эванс, девчонкой из трейлерного парка. Я становлюсь частью Дымки, частью ритма и частью ветра, который свистит в ушах. Ее копыта бьют по земле, и этот звук сейчас самый правильный звук в мире, потому что он такой простой и такой честный.

К первому повороту мы на третьей позиции. Дымка дышит ровно, я чувствую каждое движение ее мышц под седлом. Трэвис впереди, но его жеребец начинает сдавать, ведь явно слишком много нервов и сил ушло на борьбу с собственным темпераментом. Я вижу это по тому, как он задирает голову и как сбивается с ритма.

— Давай, девочка, — шепчу я.

Дымка отвечает той упрямой силой, которая делает старых лошадей опаснее молодых. Молодые бегут на адреналине и лопаются. Старые бегут на злости, на привычке и на той черной решимости, которая не дает им упасть.

Мы обходим Трэвиса на последней прямой. Я не оглядываюсь. Я смотрю только вперед на финишную ленту, которая становится все ближе, ближе и ближе.

Мы пересекаем финиш первыми. Разница чуть больше корпуса.

Я осаживаю Дымку, перехожу на шаг, затем на остановку. Соскакиваю на землю, и ноги дрожат от напряжения, которое медленно начинает отпускать. Дымка стоит с низко опущенной головой, бока ходят ходуном, а из ноздрей течет густая белая пена.

— Ты молодец, — говорю я, проводя рукой по ее влажной шее. — Ты просто чудо.

Она не отвечает, а просто дышит. И в этом дыхании я слышу то, что заставляет меня сжать зубы: она слишком старая для таких заездов. Слишком старая, чтобы выкладываться на полную ради двухсот долларов и ящика пива.

Но другого выбора нет. Ни у нее. Ни у меня.

***

Мистер Хендерсон ждет меня у конюшен. Я замечаю его еще до того, как он заговаривает. Он стоит, прислонившись к белому пикапу, и выглядит так, будто забрел не в то место. Льняной костюм цвета слоновой кости, начищенные туфли, часы на тонком запястье, которые стоят больше, чем весь наш трейлерный парк.

— Мисс Эванс? — он улыбается такой спокойной, чуть насмешливой улыбкой, от которой мне хочется выпрямиться и спрятать руки с обломанными ногтями за спину.

— Да.

— Мартин Хендерсон. «Экрайстрайффская конная академия». Вы слышали о нас?

Я слышала. Все слышали. Экрастрайфф — это фабрика чемпионов, частная школа в Вирджинии, где учатся дети сенаторов и нефтяных магнатов. Там крытые манежи, которых нет даже у профессионалов, и тренеры, получающие больше, чем главные врачи.

— Слышала, — говорю я. — Но у меня нет денег на вашу академию.

Он смеется скорее вежливо, чем искренне.