Адель Хайд – Жена северного князя (страница 68)

Инга

День шёл за днём, живот у меня стал такой большой, что ходить мне было сложно.

Больше никаких странных видений у меня не было. Иногда я даже ловила себя на мысли, что, наверное, надышалась болотными испарениями и потому мне и мерещилось всякое. Вот только запах и вкус пшённой каши с мёдом напоминал, что наваждение было слишком реальным.

Князь мой всегда был рядом. Все знали, княгиня князя у Мокоши отобрала. Как меня ещё святой не сделали, не знаю, да и кто такие слухи распускал тоже.

Кроме Косты и нескольких дружинников, которые вместе с Костой нашли тогда болотную старуху, больше никто не должен был знать. Однако земля слухами полнилась.

Князь мой был всегда рядом, но больше напоминал мне Ругенвальда, заменив его в охране моей. Никаких супружеских отношений у нас с князем не было, да и князем он себя не считал. Делал то, что я говорила. Только одно меня успокаивало, что не всегда он меня слушал.

Если дело касалось моей безопасности, то он поступал так, как считал нужным. И это меня одновременно и злило, и радовало.

Память к нему так и не вернулась. Был один момент, когда мы только прибыли в Вышгород и ехали мимо строящегося храма. Яромир вдруг остановил коня, спешился и встал ровно там, где вход в храм планировался.

Постоял, поклонился низко до земли, но ничего так и не сказал. И с того момента не было и дня, чтобы он к храму не ездил. И вот чудеса, храм рос не по дням, а по часам, и было у меня впечатление, что к рождению ребёнка они маленькую часовню в храме уже закончат.

Я пыталась несколько раз с ним поговорить:

— Помнишь, Яромир, почему ты храм повелел поставить?

— П-поб-беда, — ответил Яромир, ему уже не требовалось так дёргать горлом, словно бы спазм, мешавший говорить, почти исчез. — п-поб-беда всегда рад-дость и б-боль.

И Яромир рукой коснулся груди напротив сердца.

— Б-будай.

— Значит ты вспомнил, что ты князь?

На такие вопросы Яромир мне не отвечал, будто бы и не слышал.

Спал он в моей опочивальне, изгнав Хельгу из её комнатушки. Иногда ночью я слышала, как он меня зовёт. В первый раз я подскочила и вошла к нему в комнату, села на кровать, и дотронулась рукой до его лица. Он сразу проснулся, став тем же Яромиром, который ничего не помнил.

Всё изменилось утром, когда у меня начались схватки.

Глава 74

Глава 74

Всё изменилось утром, когда у меня начались схватки.

Я не ожидала осложнений. Проснулась оттого, что сильно тянуло поясницу, и, не удержавшись, застонала. Через секунду возле моей кровати оказался Яромир.

— Яромир, позови Хельгу, — попросила я.

В терем уже заранее привезли двух повитух. Для родов была приготовлена специальная комната, мне сначала предложили в бане рожать, но мне не хотелось в темноте бани находиться, и поэтому организовали отдельную комнату, и её намывали каждый день. Мужчин ни в комнату, ни даже рядом не пускали.

А ещё я всё равно планировала сама руководить родами сама, не верила, что местные повитухи знают о родах больше меня.

Хельга прибежала, позвала повитух, с ними пришли ещё две «знающие» боярыни, из тех, у кого уже есть детки. Сперва отвели меня в баню, там в мягком тепле намыли, и у меня даже мелькнула мысль здесь и остаться, чтобы родить. Но потом нежелание рожать в темноте вернулось и повели меня обратно в терем в тепло-натопленную комнату.

Пока меня туда-сюда водили, я ощущала, что Яромир где-то рядом. Это было на уровне внутренней уверенности, что ему надо обязательно видеть меня.

Но в комнату, где я собиралась рожать его не пустили. Я слышала, как старшая повитуха кричала в коридоре, ругаясь на Яромира.

— Иди-иди, княже, помолись, сюда тебе никак нельзя.

А Хельга с улыбкой рассказала, что повитуха начертила черту и запретила всем мужчинам за неё переходить.

Схватки сначала шли по нарастающей, а потом я почувствовала, что что-то не так.

Боль усилилась, становясь всё более скручивающей, а сил оставалось всё меньше. Воды не отходили. Я подумала о том, что в моём времени мне бы уже проткнули околоплодный пузырь и хоть чем-нибудь помогли бы от боли.

Повитухи натирали мне живот маслом, смешанным с травяным настоем, но всё это нисколечко не помогало.

Ещё через пару часов я начала хуже соображать, перед глазами появились тёмные круги и мне всё сложнее удавалось удержаться от того, чтобы не уплыть в спасительное беспамятство. И в какой-то момент мне стало ясно, что я могу не пережить родов и умру.

— Хельга, позови Яромира, — попросила я.

Говорить было больно, горло потрескалось. Боярыни и повитухи запричитали, что нельзя это, нельзя князя звать. Но я собрала все силы и сказала:

— Мужа позовите.

И никто не посмел противоречить.

Он пришёл моментально: оказалось, что всё это время сидел ровно у той черты, которую начертила повитуха. Сел рядом с кроватью на колени, и я взяла его за руку.

Сглотнула вязкую слюну, пить мне давали, только можно было смочить губы тряпицей.

— Яромир, я знаю, ты не помнишь ни меня, ни того, что я жена твоя, ни того, как я любила тебя и как ты любил меня. Но если я умру — пообещай мне, что никакого регентства над сыном не будет. Что станешь ты князем и вырастишь нашего сына. И даже, если дочь…

И в этот момент очередная схватка белой болью скрутила моё тело, и я не выдержала. Закричала, тело моё выгнулось. Старухи-повитухи тут же засуетились, и я наконец-то почувствовала, как между ног стало мокро. Как будто бы для того, чтобы пойти дальше мне не хватало вот этого ощущения сильной горячей ладони Яромира.

— Иди, иди, князь, — вдруг услышала я голос Хельги. — Иди, рожает княгиня. Жди там.

Я сама не смогла разжать руку, которой вцепилась в ладонь Яромира, и то ли он сам, то ли Хельга сделали это за меня. А я уже не видела ничего от боли, у меня перед глазами была белая пелена. Но я знала, что надо держаться: как я буду рожать, если лишусь сознания? Я прикусила губу так, что почувствовала во рту вкус собственной крови.

Кто-то закричал, и я поняла, что это кричу я. Боже мой, нельзя кричать. Нельзя кричать. От крика силы уходят. Это я помнила, и, когда появилась следующая схватка, я стала тужиться. Мне казалось, что процесс бесконечен: волна за волной накатывала боль. Я тужилась, дышала, сама собой руководила и молилась всем — Христу, Мокоши, всем: пусть он будет жив.

И в какой-то момент сознание моё всё же не выдержало, и я отключилась. Но за миг до этого я услышала крик — такой громкий, что, наверное, его было слышно во всём мире, — крик моего сына.

Придя в себя, я обнаружила, что лежу в спальне. Рукой потянулась к животу — его больше не было.

— Господи, Господи! — сил кричать не было, поэтому это больше походило на стон, — где мой сын?

Ко мне подскочила сонная Хельга, что-то забормотала по-свейски, потом перешла на русский:

— Как вы себя чувствуете?

— Где мой сын? — крикнула я.

— С отцом. Князь никому его не отдаёт.

И пока Хельга зажигала свечи, глаза мои привыкли к темноте, и я увидела, как в покои вошёл Яромир. На руках у него был свёрток.

Не знаю почему, но у меня внутри всё переворачивалось, всё мне казалось, что должно случиться что-то страшное. Я как будто бы до конца не верила, что всё закончилось благополучно. Откуда эта странная тревожность?

— Яромир, дай мне сына, — потребовала я.

Хельга стала помогать мне сесть, но стало так больно, что я сморщилась, видно непросто роды дались, и сесть не смогла. Тогда Хельга мне помогла лечь повыше, поставив под спину ещё подушку.

Я взяла на руки сына, он показался мне крупным, будто ему уже было недели две. Вгляделась в спокойное личико, и мне показалось, что он очень-очень сильно похож на Яромира. Прижала к себе. Сын недовольно закряхтел.

Я почувствовала, как грудь моя становится твёрдой, словно туда прибыло молоко, — а ведь рано ещё, я же только родила. Предложила сыну грудь — он моментально вцепился, и всё во мне сжалось, когда сын по-хозяйски принялся добывать себе еду.

А я в этот момент взглянула на Яромира и увидела его потемневший взгляд, направленный на меня — на то, как я кормлю нашего сына. Заметив, что я на него смотрю, он смутился, оглянулся на Хельгу, но та тихо-тихо вышла за дверь покоев, оставив нас наедине.

— Леб-бёдушка моя, — неожиданно сказал Яромир, лишь слегка запнувшись, и я вдруг отчётливо поняла, что он вернулся. — Инга, леб-бёдушка моя, ты богатыря родила. Я чуть не умер, когда ты кричала, и родился заново, когда закричал наш сын.

Глаза у меня защипало, а в душе разливалось горячее счастье, тёплой волной проходя по всему телу. Я была уверена, что теперь моё молоко точно будет сладким. А как же иначе? Радость — она такая: даже если она горькая, она всё равно остаётся радостью.

Эпилог

Эпилог

Примерно 10 лет спустя

Я проснулась утром, открыла глаза и лежала, думала: что же меня разбудило? За окном было светло. Но сегодня выходной, а значит никуда не надо идти.