Адель Хайд – Жена северного князя (страница 56)

Я так и не решила, как сказать ему про то, что у меня и у него будет малыш. Хельгу отослала, и Яромир сам помог мне верхнее платье снять. И замер, глядя на меня:

—Не могу понять, Инга, что изменилось?

Его руки скользнули по моим плечам.

— Ты как будто округлилась, — руки князя переместились на мою спину, прижимая меня. Его губы нашли мои и в этот момент изнутри меня снова толкнули.

Яромир отстранился.

А я взяла его руку и положила к себе на живот.

— Радуйся, князь мой! Во чреве моем новая жизнь, у тебя будет наследник. А у княжества ещё один защитник, Яромир.

И вдруг ребёнок снова толкнулся, прямо под ладонью Яромира. И мне показалось, что на какое-то время князь перестал дышать.

— Благословенна весть твоя, лебёдушка моя.

Яромир начал меня целовать, лихорадочно шепча:

— Как ты? Как же так? Ты… одна тут… против ворогов? Теперь не отпущу я тебя, беречь тебя буду, и ты мою кровь береги.

Яромир опустился на колени, и прислонился сначала губами к моему животу, потом потёрся лицом, словно пытаясь стать ближе, и прижался ухом.

— Толкается, — улыбнулся муж.

— Теперь всё хорошо будет, — пообещала я Яромиру.

Праздник у нас был горько-сладкий. Горький оттого, что помянули тех, кто уже не вернётся. А сладкий, потому как славили тех, кто победил.

В какой-то момент встал Торстейн, и спросил:

— А почему жена моя взаперти? И почему мой сын живёт в твоём доме, княгиня?

Глава 63

Глава 63

Инга

В какой-то момент встал Торстейн, и спросил:

— А почему жена моя взаперти? И почему мой сын живёт в твоём доме, княгиня?

Словно гром грянул, так вдруг громко это прозвучало. Замерли все.

Даже те, кто поднял только что кубки, не донёс их, чтобы ударить о кубок друга и выпить за победу. И мне показалось, что тишина установилась за мгновение до того, как Торстейн задал свой вопрос.

Я смотрела на норгалийского конунга. Только что он был одним из тех, кто стал своим среди воинов Северного княжества и вместе с ними праздновал победу. И вдруг всего одна фраза переставила его на другую сторону.

Сказать во всеуслышание, что Астрид предательница, я не могла. Но как ответить тихо на такой громкий вопрос?

Я понимала, что Торстейн после хмельного мёда мог эмоции и не сдержать.

Повернулась к князю своему. У него в глазах тоже был вопрос. Но я видела, что он был готов меня поддержать.

— Так надо, Торстейн, — сказала я и сама потянулась, взяла Яромира за руку и сжала её, и добавила:

— Самое главное, что все живы.

Пусть думает что хочет. Мне сначала надо всё мужу рассказать, а уже потом с конунгом норгалийским разбираться.

Яромир кому-то кивнул, и я увидела, как Торстейна окружили несколько дружинников, что-то начали говорить, увели в сторону.

А меня супруг тихо спросил:

— Что произошло?

Я не сразу решилась рассказать. Потому что ещё, когда всё только произошло с Астрид, я спрашивала и у Косты, и у Бутурлина, у тех, кто в курсе был, что будет если я открою, что сестра моя предать хотела, что её ждёт?

И ужаснулась. Каждый отдельно от другого подтвердил, что ждала её смертная казнь. Предателей на Руси не любили. А значит не будет ей места здесь.

А пока никто не знает, все думают, что княгиня не поделила чего-то с сестрой, и теперь та сидит взаперти.

Поэтому сомневалась я, что моему князю говорить.

Видать, остался во мне какой-то кусочек от Ингирры. Хоть она и понимала, что сестра её не любит, а всё равно, вроде как младшая, и всё ей прощала, да жалела её. Мне даже воспоминание приходило, явно не моё.

Маленькая светловолосая девочка с огромными голубыми глазами доверчиво смотрит.

«Ну как такой ребёнок превратился в чудовище, готовое всех предать?»

Яромиру я всё-таки сказала:

— Астрид с Кнудом связалась, предать хотела нас. Но не успела.

На лице мужа возникло изумление. А потом оно стало жёстким, и у меня даже мурашки побежали, и я пожалела, что рассказала.

Но не из-за страха за сестру, а мне вдруг показалось, что с его мнительностью, да ещё небось Ольгерда масла в огонь подливала, он быстро себе что-нибудь придумает. Мол, мы сёстры, а кровь-то не водица.

— Она сама не понимала, что творит, видно изгнание и роды её надломили, — попыталась я объяснить. — Это пройдёт, просто она очень переживала, что Торстейн на войну ушёл. Прошу тебя, Яромир, не казни её, не хочу я, чтобы на руках моих кровь родная была. И чтобы ребёнок мой с этим родился.

Он положил руку мне на живот, лицо его смягчилось, но глаза по-прежнему оставались холодными, а голос звучал глухо:

— Как скажешь, лада моя. Но поговорить с ней я должен.

Яромир привлёк меня к себе, и прижавшись к моей макушке губами выдохнул:

— С Торстейном поеду завтра. Пусть конунг увидит и услышит.

— Ты князь, — не стала я его отговаривать, — тебе решать.

На следующий день Яромир поехал к Торстейну. Внял моей просьбе, чтобы не как преступницу Астрид в терем тащили, а тихо, спокойно побеседовали.

Что он сказал Торстейну, я не знаю. Но только Торстейн с вечера домой не поехал, после пира остался в тереме у нас, рядом с сыном.

А я вызвала к себе Ругенвальда. К нему у меня тоже вопросы были.

Вернувшись с войны и, прогнав войско Кнуда, хирдман снова заступил на свою должность. Хотя и предложила я ему вознаграждение денежное и дело прибыльное.

— Нет, княгинюшка, — сказал он. — Самое моё главное дело, которое мне король Олаф доверил, — это тебя защищать. Или ты думаешь, что опасности все позади?

Я-то как раз думала, что опасности все ещё впереди.

Была уверена, что не оставит меня Яромир больше в Приладожье. Теперь по-любому мне нужно будет в Вышгород ехать.

Так и сказала Ругенвальду:

— Знаю, знаю, и опасности впереди, и дела великие.

— Вот, видишь, — широко улыбнулся он. — Так на кого же я тебя оставлю?

Тут-то я его и спросила:

— А как же женщина твоя?

— Какая женщина? — удивлённо воскликнул Ругенвальд, весьма искусно делая вид, что он вообще ни при чём, но глаза его потемнели.

«Эх, Ругенвальд, — с сожалением подумала я, — всё же придётся тебе оставить службу у меня.»