Адель Хайд – Жена северного князя (страница 42)

Вот только князь сожалел, что ещё голубиную почту они не запустили. А так бы ответ его княгиня Инга раньше могла бы получить.

Князь въехал с дружиной своей в Вышгород, ехал по улицам города, примечал, что можно изменить, вспоминались нововведения, которые супруга его у себя в Приладожье устроила. И да, князь вёз с собой два сундука своих денег.

Вот и площадь центральная, и ворота в княжий терем распахнуты. И не успел князь въехать в ворота, как увидел на ступеньках мать. И вопреки всему, и той злости, что его охватила, когда узнал он от боярыни Морозовой на что его мать была готова пойти, чтобы власть свою сохранить, наполнилось сердце сыновье теплом.

Чтобы не случилось, а его мать вот она, стоит всё так же на ступенях терема, сына встречает.

А ведь ехал он, чтобы мать наказать за страшное дело. Ведь она же на его семью покусилась. И вёз с собой боярыню Морозову, которая это и рассказала, но сейчас, глядя на стоящую на ступеньках терема мать, Яромир вдруг понял, что не знает, как ему мать-то наказывать.

И сердце князя заболело, разрываясь между любимыми женщинами.

«Как было бы хорошо, — подумал Яромир, — если бы смогли они помириться».

И когда спешился князь, подошёл к матери, которая сбежала со ступенек и, будто чувствуя настроение сына, обняла, прижалась к нему, вдруг понял, что это на ступеньках терема она ему казалась такой сильной и высокой.

А на самом деле мать исхудала вся, маленькая какая-то стала. Князь отстранился слегка, взглянул в лицо матери. И морщинки увидел, и слёзы, стоявшие в глазах.

Подумал: «А ведь меня мать любит, но не понимает, что я сам должен выбирать свою судьбу. Ну как наказывать любящую тебя, родную, самую близкую, женщину?»

И потому промолчал.

— Ну, будет, будет, мать, — сказал Яромир, и голос его прозвучал хрипло — может оттого, что совсем другое сказать собирался. — Пойдём в терем. Сейчас с дороги отдохну, потом поговорить надо.

И, не оборачиваясь, пошёл князь в терем.

И не заметил, как мать глазами стрельнула на начавшие разгружаться возки. Из одного из которых выводили боярыню Морозову. И на мгновение лицо княгини Ольгерды окаменело, но не стала она задерживаться, развернулась и пошла вслед за сыном.

Князь Яромир как мог оттягивал разговор с матерью. Сначала мылся с дороги, даже ужин приказал в покои доставить.

Вот только он удивился ещё тому, что одежду ему в комнаты боярышни носили. Да всё молодые да красивые. Даже головой помотал, подумал, что кажется ему.

Но нет, ужин тоже две молодые боярышни принесли. И всё улыбались князю.

— Вы кто ж такие будете, красавицы? — спросил князь, улыбнувшись.

Оказалось, что из домов известных, по фамилиям.

— Давно ли в тереме служите?

Оказалось, что не так давно. Если посчитать, то аккурат с того дня, как боярин Остромир преставился, а Яромир уехал к супруге.

«Мать, видно, свою свиту обновила», — мелькнула у Яромира мысль, и стало неприятно, показалось князю, что и здесь мать намеренно это сделала. Потому как представил Яромир, что привези он свою жену, а здесь полон терем молодых да незамужних боярынь.

Но он её отогнал, подумал, что, может, зря он на мать наговаривает. Что, скорее всего, ей самой многое поменять захотелось, после сложного решения. После гибели Остромира.

Вспомнил про боярина Остромира и снова сердце кольнуло.

«Ведь вот мать его выбрала. Не Остромира, а сына, а теперь за Ингу он её наказать должен. Ну почему он должен выбирать?»

Тяжко стало Яромиру да так, что даже вкуса еды не чувствовал, красоты, улыбавшихся ему боярынь, не замечал.

И мысль мелькнула у князя: «Вот бы сейчас на войну! А то замучили меня эти бабы».

И не успел князь об этом подумать, как в дверь постучали.

— Гонец, княже! От Будая!

«Удивительно, — подумал князь, — как так получилось, что я не успел приехать, и тут гонец?»

Но когда развернул письмо, то понял, что это просто совпадение.

Потому что Будай писал, что он гонца послал и в Приладожье, и в Вышгород, мол не знал точно, где его князь будет. И прочитав про это Яромир поморщился и вдруг разозлился на супругу: «Двор княжий должен быть в одном месте.»

А писал Будай с просьбой:

«… требуется гарнизон усилить, потому как печенеги снова в наступление пошли. И если войско новое не пришлёшь, то стоять будем насмерть. Так что прощевай, княже, ежели не суждено будет свидеться.»

Князь читал письмо Будая, и перед его глазами разворачивалась огромная, бескрайняя степь.

И боль, которая поселилась в сердце с того самого момента, как он мать на ступенях терема увидел, вдруг отступила, сменившись сладким предвкушением доброй битвы.

И, не дожидаясь утра, вызвал князь главу дружины. И отдал приказ собирать дружину.

— На рассвете выступаем.

Совершенно забыв про то, что нужно было принять решение, о котором просила Инга. Про конунга Норгалии и его супругу.

Глава 49

Глава 49

Вышгород. Княжий терем.

— Яромир! Куда ж ты снова? — в голосе Ольгерды была настоящая мука.

— На восточной границе беда, матушка, я письмо от Будая получил. — князь Яромир уже был в полном облачении, и кольчуга, и плащ тёплый, осталось только в седло запрыгнуть.

А ведь ещё только рассвет занялся. Но, увидев мать обрадовался:

— А ведь у меня, матушка, к тебе разговор был... Прости, что второпях. Супругу свою сюда хочу привезти, но пока привёз твою боярыню Морозову. Знаешь почему?

Ольгерда, которую вечером так и не пустили к боярыне, дружинники, охранявшие её, выполняли волю князя, ни в коем случае не допускать княгиню к теремной боярыне, с ума сходила от неизвестности. Она ведь так и не знала, что там Альдейборге произошло. Что Морозова на допросе рассказала.

В своих мыслях княгиня рассуждала так, что ежели Морозова рассказала всё, как и было поручено, то навряд ли бы сын её обнимать стал.

Хотя она и подготовилась, и встречать его вышла, и на лицо ничего не мазала — знала, что сын мать пожалеет. Но ждала, что будет её ругать.

Весь вечер, сидя в своих покоях, вздрагивала, когда слышала шаги, или разговоры за дверьми, но сын её так и не позвал. И сам не пришёл.

А вот сейчас, на ходу, вдруг начал говорить. И застучало сердце у Ольгерды, она словно птичка, которая знает, что кошка за ней следит, но пить-то и есть-то хочется, вот и слетела на землю с безопасного дерева. И сейчас не знала она, что ответить.

А потом вдруг решение пришло — когда не знаешь, что ответить, — стой на своём. В конце концов, кто ему ближе, пришлая иноземка или мать родная?

И глаза Ольгерды наполнились слезами.

— Яромир, — произнесла она слабым голосом, — я не знаю, что тебе боярыня Морозова сказала, но поверь матери, поверь сердцу материнскому — я же всегда тебя выбирала.

Ольгерда говорила так, чтобы он понял. Чтобы вспомнил, что она и Остромира не пожалела, когда узнала, что тот хотел через неё сына погубить.

И сын поверил.

— Ну будет, мать, — Яромир тяжело вздохнул. — Только ты должна знать, что желаю я, чтоб супруга моя Инга здесь, в столице, жила. И она княгиня. Её это терем будет. И война здесь в моём доме, в моей столице за терем мне не нужна.

Ольгерда промолчала. Только крепко обняла сына, и пожелала доброй и удачной битвы, и счастливого возвращения домой.

А про себя подумала, что её битва ещё не закончена. Что она слишком много уже отдала за этот терем, чтобы просто так отдать его какой-то чужачке.

«Ну почему, — думала Ольгерда, — ну почему он женился на той, кто неожиданно оказалась так похожа на неё саму?»

Прежде чем выехать за ворота, сын ещё раз подъехал верхом к ступеням терема:

— У меня в покоях сундуки с чеканной монетой. Положи пока в сокровищницу, вернусь расскажу.

И, пришпорив коня, не обращая внимания на бросившуюся в сторону челядь, выехал за ворота, где его уже ждали остальные дружинники.

Спустя сутки всё обдумав и хорошенько поразмыслив, Ольгерда села писать письмо, вспоминая, кто из бояр там, в Приладожье, мог бы ей помочь.

Нет, она больше не собиралась никого травить. Пусть живёт. Яд он разный бывает. Иногда, мысли, отравленные, сильнее самого страшного яда действуют.