Адель Хайд – Жена северного князя (страница 39)

Вдруг Головин встал:

— А ведь удачно сложилось, княгиня.

Все вопросительно на него посмотрели.

— Удачно, что князь наш уехал, ведь в его отсутствие можно собрать большой круг, и бояр, и глав гильдий, и при всех объявить, что пока никакого убежища дать королю Норгалии не можешь, до решения князя, и сказать, что гонцов отправила.

Я подумала: «Ну да, такая тактика, с отсылкой на «начальство» вполне какое-то время может сработать, но вот официальную резиденцию мне надо переносить. Может оно и к лучшему, что так сложилось, а то бы я так и ждала, когда крепость до конца отделают.»

И только я об этом подумала, как мне стало обидно, что из-за приезда «родни» мне придётся срываться из удобного дома посадника и переезжать в ещё не обжитую крепость.

Но мысль эту боярам высказала.

И бояре её одобрили. Хотя Дмитрий Вельяминов, присоединившийся к нам позже, сказал:

— Ты только скажи, княгиня, мы выставим гостей непрошенных.

А Гром, лежащий у его ног, глухим рычанием подтвердил.

Не скрою, такая поддержка была приятна, и в целом план выработали, временный, конечно, но тут уже не до жиру, хотя бы такой.

Но в крепость в один день не переедешь, как и народ за час не соберёшь. Сбор объявили, и через два дня он должен был состояться. Посадник получил указание подготовить мой переезд, штат прислуги из его дома я забирала с собой, ему же оставляла «гостей».

Вскоре и предоставилась мне возможность познакомиться и с бывшим женихом.

В первый день прорываться ко мне он не стал, да и сестрица тоже больше не приходила. Я управляющему приказала, не препятствовать ни в чём, кроме свободного хождения на мою половину, а так, баню затопить, ужином накормить, если понадобится с одеждой помочь.

Сама же я ужинать в общую трапезную не пошла, мои бояре меня поймут, а вот лишний раз повод давать, да с сестрой пересекаться мне не хотелось.

Хотя то, что мне слуги передавали не слишком мне нравилось. Сестра истерила, руку на служанок поднимала, мне пока никто не жаловался, но узнала я об этом с утра, когда Хельга мне рассказала. Настроения хорошего мне такие вести не добавили.

И как раз когда я завтрак закончила, и размышляла над тем, к себе сестричку вызвать или самой по-хозяйски к ним зайти, мне доложили, что аудиенции со мной просит конунг Торстейн.

Я подумала: «Вот как специально такое время находит, чтобы рядом со мной никого не было».

Пришлось конунгу ждать, пока отыщут Ругенвальда и кого-нибудь из ближних боярынь.

После того, как боярыня Морозова оказалась «отравительницей» я никого близко к себе не приближала, но вот сестра Дмитрия Вельяминова, и племянница Косты, службу несли, и, уж, если о доверии говорить, то после Хельги они среди женской части ближе всех ко мне были.

В общем, Торстейна приняла, только когда ко мне в покои вся моя ближняя свита собралась.

Он даже не ожидал, вошёл и замолчал.

— Здравствуй Торстейн, — сказала я, давая понять, что королей, а уж тем более конунгов мы здесь не принимаем, да и кланяться не стала, только встала, чтобы уважение показать, а вот Торстейн, видно не зря их судьба с моей сестрицей свела, подошёл ко мне, так быстро, что даже Ругенвальд не среагировал, да и обнял меня расцеловывая в щёки.

Краем глаза я заметила, как Ругенвальд шагнул вперёд, но я едва заметно качнула головой, мол, не надо, поздно уже.

А ещё подумала, что обычай-то троекратных поцелуев, разве же от скандинавов пошёл?

— Здравствуй, сестрица, — широко улыбаясь сказал Торстейн, и каким-то долгим взглядом на меня взглянул, будто пытался что-то рассмотреть.

Но в этот раз у меня даже ничего не ёкнуло, и сердце моё с привычного хода не сбивалось. Да, красив был конунг Норгалии, молод, высок, статен, глаза голубые, волосы светлые до белизны, но мне вот брюнеты нравятся.

И вдруг некстати про мужа вспомнила, и про то, как от щетины его щёки мои краснели каждое утро, и покраснела. И вдруг заметила, что на лице Торстейна самодовольное выражение появилось вероятно, он смущение моё на свой счёт принял. Вот же… самомнение!

И, наверное, из-за этого я более резко, чем собиралась и высказала:

— Что же ты..., братец, так поступаешь? Зачем сюда в мой дом сам пришёл и хирд свой привёл?

Торстейн растерялся, видно велик был контраст между той, кого он помнил, и той, от кого сейчас вопрос получил.

— Так Астрид, сестра твоя, в тягости, ей удобство надобно.

— Вот сестру мою и отправил бы, зачем самому в мой терем идти? Или ты нарочно?

Я не собиралась быть милой, потому что и Торстейн, и Астрид продемонстрировали, что они действуют исключительно в своих интересах, а мне значит, надо было действовать в своих. Может не так резко, конечно, потому что даже Ругенвальд побледнел, и кулаки сжал, что, насколько я его знала, означало высшую степень нервозности.

Торстейн тоже побледнел, что при его и так бледной коже казалось невозможным. И я подумала, что вот сейчас и «рванёт».

Но, вопреки, ожиданиям, конунг сдержался и произнёс:

— Если надо мы сегодня переедем, хотя Астрид и тяжело.

Если бы Астрид ко мне накануне не приходила, и не продемонстрировала насколько ей «тяжело», я ы бы может ему и поверила, но я видела, что она вполне себе хорошо переносит беременность, и я её не на другую сторону княжества отсылаю, в другой дом Альдейборге, так что на оговорку эту я внимания не обратила.

— Вот и хорошо, Торстейн, это будет правильно.

— Ингирра, я условия твои принял, могу теперь я с тобой, сестрица, поговорить наедине, по-родственному? — вдруг прозвучало от Торстейна.

И я поняла, в какую ловушку сама себя загнала, тем, что пусть и с сарказмом, но назвала его братом. Ведь брат с сестрой вполне могут разговаривать наедине.

Глава 46

Глава 46

— Что за дела такие, что только наедине можно обсуждать? — спросила я, и заметила, что на лицо Торстейна будто бы облачко нашло, и тень недовольства промелькнула.

— Рассказать мне надобно тебе, то, в чём уверен я, что никуда это не уйдёт. Так ли ты уверена в своих людях?

Это уже было почти оскорбление, и мне требовалось ответить.

— Я-то в своих людях уверена, но понимаю, что тебе чужаку сложно принять мою уверенность, поэтому отошлю всех, кроме Ругенвальда.

Я вернула конунгу его оскорбление, «чужак» не гость.

И обратилась к Торстейну:

— Ты же не имеешь ничего против Ругенвальда?

Торстейн был вынужден кивнуть, хотя, судя по выражению лица, он и против Ругенвальда что-то имел. Но я не собиралась одна оставаться. Вот не доверяла я ему.

Когда все вышли, я подошла к столу, присела и указала Торстейну на другую сторону, Ругенвальд, как и обычно встал за моим плечом.

Торстейн сел, куда ему указали, но глянул на Ругенвальда и по-норгалийски ему сказал:

— Отойди, Вальд, дай с Ингиррой поговорить.

Но Ругенвальд не подвёл, остался стоять молча

— Говори Торстейн, нет никаких секретов у меня от Ругенвальда, всё он про меня знает.

— И даже то, что ты мне обещала?

А я подумала: «Ну я-то точно тебе ничего не обещала»

А вслух спросила:

— А что я обещала? Что-то не помню, чтобы я чужому мужу что-то пообещать успела.

— Я тогда не был чужим мужем, а ты … чужой женой, — ставшим неожиданно глухим голосом произнёс Торстейн.

— Грош цена этим обещаниям, — спокойно сказала я, — тогда были совсем другие обстоятельства, и мы были другими и то, что я могла пообещать своему будущему мужу, вряд ли может быть исполнено теперь, когда я княгиня Северных земель.

«Вот так тебе, иди у своей Астрид обещанное требуй»

И я взглянула на Торстейна, который ничем не напоминал человека, умеющего говорить, или стесняющегося своих слов, но вот то, что его выбило из колеи, это то, что он встретил совсем другую женщину, он ехал к Ингирре, а встретил Ингу.

— Ты изменилась, Ингирра, а ведь прошло всего ничего, а как же твои слова, чтобы не случилось, ты мне верна останешься.