Адель Алексеева – Золотой скарабей (страница 38)

Назначено дать “Нину” на Масленице, но вдруг представляется новое и важное искушение: приезжает в Москву князь Потемкин. Шереметев, как первый богач в государстве, обязан дать ему праздник. Он уже готов был попотчевать его нашим зрелищем, но я имел уважительные причины не согласиться на это и одержал победу. Сколько ни боролся сам с собой граф Шереметев, но принужден был не только не дать этого праздника Потемкину, но даже и билета не смел ему поднести.

В самый день заговенья мы сыграли нашу оперу, и, несмотря на то что этот бал был последний зимний съезд дворянства, театр графский, вмещавший до полутораста зрителей, был наполнен лучшими людьми в городе.

Ни одного места пустого не было. Опера представлена с большим успехом, все от жены моей были в восхищеньи, а я радовался более всего, что приносил сию жертву преданности отцу моему, которого, любя чрезвычайно, хотел потешить, во что бы это ни стало».

Иван Михайлович, без сомнения, уродился в собственного дела. Тот по горячности своей дошел до ссылки, до смертного приговора, а князь Иван из-за энергичности, резвости порой попадал в самые неприятные истории. Шереметев оказался в этом случае с пьесой «Нина» сдержанным и благородным, да и у Евгении с Прасковьей Ивановной никаких резких слов не было сказано.

Все же Мусин-Пушкин успокоил князя. Кстати, в тот момент в комнате появилась и Евгения (надо сказать, в положении) – Мусин-Пушкин, пожав ей руку, предложил стул. Но супруга князя протянула мужу какую-то бумагу и пригласила всех отпить чаю.

Князь мельком взглянул на записку и, обернувшись к супруге, схватил ее и принялся кружить по комнате.

Гены лишь «виноваты» в хандре, охватившей князя? А быть может, любовь? Ни с кем не желал он сравнивать свою Евгению, которой говаривал: «Тебя, любезная, я обожаю!»

Париж, Париж!

Близился конец XVIII столетия. Как всякий финал, он отличался чрезвычайными событиями. В Англии произошла промышленная революция, началась механизация, но крестьяне не желали признавать технику – в результате поднялось луддистское движение: крестьяне ломали машины.

Во Франции в самом разгаре был век просвещения, ученые мечтали, чтобы народ стал образованным, но вместо просвещения разразилась революция. Звенели имена философов-энциклопедистов: Руссо, Даламбера, Монтескье, Дидро, Вольтера… Появились лозунги «Свобода, равенство, братство». Хотя отношение к каждому из этих слов было разным, даже противоположным. Аристократы складывали чемоданы, намереваясь покинуть страну, – на арену поднялись низы.

Элизабет Виже-Лебрен не оставляла свою королеву и пропадала то в Трианоне, то в Версале.

А на другой улице Парижа, в узкой, темноватой комнате редакции газеты «Друг народа», кипела работа – обычная, лихорадочная, газетная: гранки, рукописи, влажные листы бумаги. Поль Строганов заканчивал статью о Французской революции, рядом склонилась над столом черноволосая красивая девица в платье трех цветов революции – красного, синего и белого. Это Теруань де Мерикур, или Тери, с которой в последнее время молодой граф Строганов почти не расставался. А в редакцию его привел, конечно, Жильбер Ромм.

Статью граф подписал – «Г-н Очер».

– Что это за Очер? – спросила Теруань. – Некрасивое слово.

– Зато со смыслом, так называется рабочий поселок на Урале.

– Хм! А подписаться собственным, графским именем боишься?

Павел не ответил и перевел разговор на другое.

Простудился и захворал слуга Степан-Клеман. Павел вызывал доктора, но старик говорил, что прощается с жизнью, сожалея лишь о том, что умрет не в своем доме.

Через неделю старика не стало. Павел был сильно удручен. Однако его окружили девица Тери и воспитатель Жильбер. «Поль, – уговаривали они, – можно устроить первые гражданские похороны!»

Вечером Павел встретился с кузеном Григорием, который наконец вернулся из Петербурга. Заговорили они не о похоронах, а о парижских событиях, о Жан-Жаке Руссо.

– Не кажется ли тебе, Поль, что сегодняшний Париж – жертва людской злобы? Уже действуют мародеры. (Кстати, и Мишель заметил однажды, как в ювелирный магазин ворвались два мошенника, и, кажется, один из них был черный, с усами.)

– Что ты говоришь, Жорж? Вспомни, как мы мечтали в России покончить с крепостным правом, создать общество равных возможностей! Здесь все идет к свободе, равенству и братству! Решается судьба Франции.

– Это, вероятно, происки твоего Жильбера да еще твоего кумира Руссо.

– Жан-Жак – великий философ! – вскипел Поль. – Это дурные его последователи все испортили. Бедный Жан-Жак! Надо изучать философию глубоко, иначе… Как говорят англичане: «Или пей много из чаши знаний – или не пей ничего». Жорж, ты непременно должен побывать на могиле Руссо, он похоронен под Парижем, я тебя туда свожу… Последнее его дело было – благодеяние, последнее слово – хвала природе.

– Руссо твой, может быть, и велик, однако ученики его – несчастные жертвы страстей, они во власти воображения и чувствительности. Посмотри на моего Семена! – да он умнее твоих «философов».

– Нет! – пылко воскликнул Павел. – Моего Жан-Жака сделали жертвой людской злобы. Скажу тебе, что есть такой закон: бочка, которую катят вверх, в конце концов падает обратно, вниз…

Пора было сказать кузену и о похоронах Степана, о том, что Тери и Жильбер собираются хоронить слугу не по церковному, а по гражданскому обычаю.

Когда Поль пришел в редакцию газеты «Друг народа», на него набросилась красотка Тери:

– Где ты пропадал? Пора собирать людей! Ты позвал своего кузена?.. Что?! Не пойдет?! Какой стыд!.. А еще кого?

Конечно, Андрея Воронихина! Бывший крепостной – смелый, даже отчаянный, его стоит позвать.

И обещал сей же час навестить его и объяснить ему: никаких песнопений, никаких молитв и причитаний, будут простые гражданские похороны, а явиться надо завтра, к двенадцати часам.

Разговор был непростой. Андрей хоть и был крепостным Строгановых, однако перед отъездом граф дал ему вольную. Отчего бы не стать Андрею сторонником лозунгов, провозглашенных Французской революцией? В то время в памяти еще были живы картины Пугачевского бунта, и Андрей помнил смерть прекрасного человека – генерала Бибикова. С тех пор много утекло воды. Павел Строганов заметил, как изменился Андрей: вместе с новыми знаниями к нему пришло чувство собственного достоинства, от лакейства не осталось и следа.

Разговор получился щекотливым. Граф поручил Андрею заботиться о сыне, наблюдать за ним, помогать ему во всем. Воронихин посылал в Петербург письма лишь с добрыми вестями. Но похороны Степана – гражданские?! Андрей помрачнел, долго молчал и – отказался. Поль был раздосадован.

Нелегкое положение было у Воронихина. Он отказался, но как граф Павел? Что может его остановить? Увы, Поля ничто не остановило.

После похорон в газете «Друг народа» появилась заметка с сообщением о первых гражданских похоронах. Подписала ее Теруань.

Жаркое лето 1789 года

На улицах цвели каштаны, белые цветы украшали неубранные улицы Парижа, однако в сумерках они превращались в некие подобия привидений. Пугающие известия распространялись по всей Европе, словно волны цунами. В Петербурге боялись французской заразы, императрица, помнившая Пугачева, была напугана и советовала родственникам тех, кто в Париже, вызвать домой непутевых сыновей. Говорила о том и Симолину, русскому послу во Франции.

Иван Михайлович Симолин, несмотря на постоянные волнения и беспокойство, оставался мастером элегантных ответов и дипломатических умолчаний. Каждый день к нему поступали донесения о парижских событиях, о поведении русских, и он отправлял в Петербург краткие депеши. В Париже, как писал он, – настоящий кавардак. Что будет дальше, какая участь ждет французскую монархию, неведомо. Парижским русским напоминал, чтобы они чаще являлись в посольство.

Но кого он увидел, приближаясь к зданию посольства? Там стояли Григорий Строганов, его кузен Павел, Андрей и незнакомая важная дама с очаровательной девушкой. Это была княгиня Наталия Петровна Голицына, «усатая дама», с дочерью. Путники встречались еще в Вене, и Павлуша был очарован юной княжной по имени Софи.

Андрей бросился навстречу Мишелю, они перемолвились немногими словами, и Мишель пригласил Андрея в мастерскую Виже-Лебрен. Вернувшись к веселой компании, Андрей представил «еще одного русского». Григорий, улыбнувшись, заметил:

– Молодой человек, если вас увидит посол, он потребует, чтобы вы возвращались в Россию, – не такие дела теперь в Париже, чтобы прогуливаться и рисовать картинки.

– Глупости, Жорж! – важно заметила княгиня Голицына. – Здесь так интересно, надо непременно кое-что поглядеть еще. К тому же я… – она сделала проказливую физиономию, – я собираюсь еще поиграть в карты. Кто из вас, бездельников, готов со мной сразиться? Приглашаю завтрашним днем к себе.

Григорий поддержал ее шутливый тон:

– Могу и я сыграть, однако есть человек, который обучался картам не в Москве или в Париже, а… среди пиратов. Да, да, Наталья Петровна. Так что сражение вам грозит нелегкое. Вот – художник Мишель.

– Завтра… мне надо быть в мастерской Лебрен, – заметил Михаил.

– Мы тоже хотим побывать у Лебрен!

В мастерской художницы их очаровали развешанные по стенам картины и сама прелестная Элизабет. Она с легкостью пустилась в рассуждения о России, ее просторах, о своей мечте побывать в этой удивительной стране.