Адель Алексеева – Золотой скарабей (страница 37)

…Время идет, а милую Машеньку, жену, Львов ждет целыми неделями. Шесть часов пополудни. Хмарь и мокрый туман над Петербургом…

Маше уже двадцать семь лет. Они встречаются мимоходом, она прибегает украдкой, обманывая матушку, а это – грех! Господи, помоги им с Львовинькой!..

И Львов снова идет на поклон к ее отцу, суровому сенатору.

Дьяков на этот раз говорит более мягким голосом, но слова все те же:

– Не могу я благословение родительское дать дочери.

Не дослушав конца разговора, Машенька бросается в прихожую, хватает накидку и бежит, не скрываясь ни от кого, прямо к дому Львова. Открывает дверь своим ключом и ждет мужа.

Они кинулись друг к другу, и в объятии их слились отчаяние и ужас, любовь и страсть…

Долго в тот вечер, не боясь ни матушкиных, ни батюшкиных угроз, пробыла Маша у Львова. И не в тот ли вечер впервые написала на бумажке: «Отныне я Л…»? Во всяком случае, именно тогда Левицкий, их поверенный и друг, взялся за новый портрет Маши.

Когда-то, три года назад, Левицкий написал милую, робкую девушку, очаровательную в своем кокетстве. На портрете же 1781 года – спокойная, горделивая, уверенная в любви и будущем женщина, жена выдающегося человека! Как полновластная хозяйка, она вписывает в тетрадь своего мужа сочиненные ею стихи, а фамилию «Дьякова» заменяет наконец на фамилию «Львова», впрочем, ставит лишь одну букву и многоточие: «Под этой кистью проступают черты Л…»

«Что, наш грозный обер-прокурор все же дрогнул, сдался? Ну упрямец, ну буйвол!» – говорил Капнист, прохаживаясь у стола, за которым сидят друзья: Дмитриев, Фонвизин, Державин, Львов. Последний – глава сего приятственного сборища, первый заводила и душа компании. Он читает произведения друзей и скрепляет их собственной печатью. Чувство стиля, его вкус ценят здесь весьма высоко. Лучшее свидетельство тому – отзыв Державина о Львове: «Сей человек принадлежал к отличным и немногим людям, потому что одарен был решительною чувствительностью… Он был исполнен ума и знаний, любил Науки и Художества и отличался тонким и возвышенным вкусом». Другой его современник замечал: «Мастер клавикордов просит его мнения на новую технику своего инструмента. Балетмейстер говорит с ним о живописном распределении групп. Там г-н Львов устраивает картинную галерею… на чугунном заводе занимается огненной машиной. Во многих местах возвышаются здания по его проектам. Академия ставит его в почетные свои члены».

– Все же, что растопило каменное сердце тайного советника? – вопрошает Державин. – Уж не то ли обстоятельство, что Львов избран в члены Академии наук?

– Как бы не так! – смеется Капнист. – Где наукам тягаться с царским дворцом? Думаю, что истинная причина – в поездке ее величества в Могилев для встречи с австрияком Иосифом Вторым.

Капнист был прав: Екатерина II и Иосиф II встретились в Могилеве, а деловыми переговорами заправлял Безбородко, который взял с собой Львова.

Екатерина одобрила проект Львова! Вот тогда-то прокурор Дьяков наконец смилостивился. В ответ на письмо от будущего зятя – дал согласие.

По этому поводу сегодня друзья открыли бутылку хорошего вина.

– А что наш Дон Кихот в Смирне? – поинтересовался кто-то.

– Бедный Иван Хемницер! Так не хватает его среди нас. Никола, какие вести от него?

Львов вытащил из кармана конверт:

– Несладко в Турции «небесному Ивану». Скучает. Пишет: «За отсутствием поощрения и обмена мыслей напоследок совсем отупеешь и погрузишься в личное невежество, совсем потеряешься… Один-одинешенек, не с кем слова молвить…» И вот еще: «Не знаю, как промаячить то время, что осталось».

– Ах, Иван, Иван, – немец, а не может жить без России…

Маша услыхала последние слова мужа, и со счастливого ее лица спала улыбка. У нее в секретере лежало еще одно письмо Хемницера, и там было написано: «Вам, милостивая Мария Алексеевна, скажу, что вы выслали письмо, где без страха подписались Львовой, – как был доволен я! И – доволен тем, что вы мне тут разные комплименты наговорить изволили. Пожалуйста, не браните впредь человека, который бы не желал и неприятного взгляда. Целую вам руки. Простите, сударыня».

Каково было всей той дружной компании, когда прибывший из Смирны секретарь рассказал о печальной истории жизни, а потом – и… о смерти Ивана Хемницера.

Тут-то и случилась первая ссора молодоженов.

Время обратиться и ко второй паре молодоженов – Ивану Михайловичу и Евгении Смирной. Мужья – и тот и другой – как ртуть, а женушки покладисты и веселы (впрочем, до поры до времени). И та и другая пары стали желанными гостями в Малом дворе. К ним благоволила Мария Федоровна, а голос Евгении ввергал ее в умиление.

…В один из осенних дней Долгорукий по причине непонятной хандры сидел дома, с пером и бумагой в руках, вспоминал самый счастливый день своей жизни – 31 января, день свадьбы. И записывал:

«День тот напоминает мне неизъяснимые восторги любви и радости. День, который я мог назвать треблаженным в моей жизни, потому что я в сие число женился на бесподобной Евгении, которой обязан был счастием лучших лет моих! О ком приличнее в этот день произнести слово, как не о той высокой особе, которая соизволила соединить меня с воспитанницей своей?..»

В тогдашние дни Мария Федоровна участвовала во всех добрых делах молодоженов, и казалось, что так будет вечно. Однако сперва кто-то (Павел? Екатерина?) решил отправить князя на военную службу, а потом отослать его вице-губернатором в Пензу.

«Думал ли я, – писал он, – что как только Павел из наследников превратится в императора, то откажется устраивать наши судьбы? Императрица многим раздавала вотчины, но ни я, ни жена моя не удостоились его щедрости, и Мария Феодоровна изволила назначить моей жене из кармана своего только триста рублей пенсии в год. Можно ли назвать такую милостыню благодеянием, особливо тогда, как простые прислужницы получали по двести и по пятисот душ? Я служил и жил в Москве, терпя всякие недостатки, чтобы выбраться из “захудалости”».

Как был захудалый князь, так им и остался. И опять он подумал о своем сроднике – богаче Шереметеве. Богат, как Крёз, а помощи никакой. Или до сей поры считают виноватым его деда в бедствиях Натальи Борисовны?

Кто-то позвонил – оказалось, Мусин-Пушкин. Славный человек. И князь тут же вскочил к нему навстречу и дал волю своему негодованию. Сперва чокнулся бургундским и опять о своем:

– Меня злит этот богач, этот обольститель Москвы граф Шереметев… А по городу уже идут сплетни и забобоны. Он пригласил в свой Останкинский театр нашу группу и показал пьесу «Нина, или Безумная от любви». Чтобы его любимая певица «поучилась» у моей Евгении. Ха-ха!

– Побойся Бога, Иван Михайлович, ведь Параша Жемчугова – лучшая певунья, все называют ее Соловушкой. Да и стоит ли завидовать или сравнивать певиц? Твоя Евгения – тоже чудо природы! – как всегда с ясным взором и спокойным лицом, говорил Мусин-Пушкин. – Может быть, тебе не по нраву то, что Павел Петрович, став гроссмейстером Мальтийского ордена, не тебя, а графа сделал ученым секретарем?

– А как в театре сделалось? – не унимался князь. – Послушай. Решил я отцу своему показать, как поет Евгения, пригласил в Останкино, всей семьей пришли. Пела Евгения в опере «Нина, или Безумная от любви». Она, конечно, лучшая Нина. Я даже дал ей второе имя – Евгения-Нина. И билетами мы стали распоряжаться.

– Значит, вы стали совершенными «хозяевами спектакля»? – удивился Мусин.

– Мы не из раболепного угождения, не по богатости – нет! Мы сие делали из самостоятельности и младшего Крёза не тешим! – опять закипел Долгорукий. – Так что, удержав за собой полное господство в его театре, мы назначили репетиции, а он сам, сидя за фортепиано, управлял оркестром. Играли моя жена и сестра моя меньшая… Хоры составлялись из графских певчих… Но тут явилось новое искушение, приехал Потемкин, и мы, конечное дело, дали ему билет… Шереметев не так уж был задет. Он сидел в царской ложе рядом со своей любимой певицей…

– Не то тебя задело, – мягко заметил Мусин, – что пела крепостная актриса, а то, что вы должны были ей хлопать, кланяться. Ох и лукавы, переменчивы актерские нравы! Не то что в науках.

Разговоры разговорами, но, к счастью, сохранились записки князя, в которых он написал об этой истории:

«Мы приехали с женой моей в Москву, в отпуск из Питера, после того как жена моя удачно сыграла там “Нину”. Графу захотелось, чтоб мы эту оперу сыграли у него, дабы любимая его певица нагляделась на игру жены моей и заняла бы ее искусства. Он тогда всячески ходил за нами, чтоб мы его этим одолжили. Батюшке моему хотелось видеть, как жена играет, а другого случая не было. Желая сделать ему угодное, мы решились оказать это снисхождение графу и собрались у него на театре сыграть “Нину”.

Но желал я, дабы быть в этом деле совершенными хозяевами и уничтожить всякое подозрение, что мы из раболепного угождения этому Крёзу тешим его. Мы поставили с ним условие, что роли раздадим сами тем, кому пожелаем, не заимствуя никого из тех, коих он сбирался предложить, и что две трети билетов будут наши, а одна – его. Но и из тех он не властен был отдать ни одного без нашего сведения. Таким образом, удержав за собой полное господство на его театре, мы назначили репетиции, во время которых он сам, сидя за фортепиано, управлял оркестром. Наша труппа составлена была из нашего семейства; играли жена и сестра моя меньшая, я, Рукин и Яковлев. Хоры составлялись из графских певчих.