Адам Нэвилл – Рассказы (страница 85)
Белый свет, белый жар
В том месте не было света как такового. Вообще ничего, что радовало бы душу. Неприметный и незапоминающийся, как и многие другие в этой компании, я молча сидел за своим столом, лицом вперед, и таращился на экран. Иногда мое тело подсказывало, что может загореться изнутри. Настолько горячим было разочарование. Оно могло зажечь черный комок отчаяния, это медленно горящее и неиссякаемое топливо. Скука докрасна раскаляла угли. Тщетность была побочным продуктом моего горения. Пепел и зола — то, во что превратились мои надежды и цели. Мои усилия и мысли стали бездымным выхлопом потраченной впустую и потерявшей всякий смысл жизни.
Безмолвное горнило беспокойства и неудовлетворенности, одетое в белую рубашку. Вот чем я был, сидящий перед компьютерным монитором, отражающим мое лицо, одно и то же изо дня в день, из года в год. В свете монитора оно стало омерзительным, и мне хотелось разбить экран лбом.
Я — один из многих. Имя нам — легион.
Я работал в длинном помещении с множеством столов. За каждым сидел ссутулившийся, напряженный и молчаливый коллега. С возрастающей регулярностью к концу моего пребывания в должности женщина на соседнем рабочем месте время от времени издавала громкий всхлип, а затем восклицала «о, боже!» голосом, тонким и хрупким от переживаний. После каждого раза она шумно шмыгала носом и сглатывала, затем промокала глаза и нос платком и снова затихала. Никто не смотрел на нее во время этих эмоциональных всплесков. Мы все знали, что ее консультационный период подходит к концу, и скоро она получит от руководителей белый конверт.
В мои последние дни в компании, кроме всхлипов эмоционально надломленной женщины (которая напоминала многих других в прошлом, чьи лица и имена я почти забыл) и скрипа стульев, преобладающим звуком, исходившим от остальных тридцати восьми столов в офисе, было непрерывное щелканье пальцев по клавиатуре. Весь день напролет руки бегали по грязным пластиковым клавишам. Они напоминали мне термитов или жуков, неустанно жующих гнилое дерево. Или муравьев, роющих норы в земельной куче, где-то в темноте, в изоляции от внешнего мира, за проволочными заборами, на забытых и незапоминающихся пустырях. Как и тот самый участок промышленной зоны, где размещалась компания.
Иногда я начинал обращать внимание на жужжание ламп на потолке. Представлял, что они передают призрачные монотонные звуки, издаваемые мертвыми насекомыми, которыми усеяны пластиковые плафоны под излучающими болезненное свечение трубками. Небо за окнами неизменно напоминало дым от нефтяного пожара.
Офис представлял собой большой прямоугольник, окруженный с двух сторон одинаковыми рядами застекленных кабинок. Восемь из этих личных рабочих мест занимали менеджеры среднего звена. Жалюзи в кабинках всегда опущены, и за ними постоянно темно. Мы никогда не видели, чтобы менеджеры входили внутрь или выходили из них. Одни утверждали, что кабинки бывают заняты лишь на время консультационного периода и в течение многих лет они пустуют. Другие говорили, что менеджерам среднего звена запрещено покидать их, пока за столом остается хоть один сотрудник; вот почему никто не видел, чтобы они приходили или уходили. Я не знал, чему верить, но часто ощущал за черным стеклом и опущенными жалюзи чье-то присутствие. Кто-то отслеживал каждое сообщение, каждый телефонный звонок и каждый открытый файл на наших экранах. Откуда еще они могли быть так хорошо осведомлены о нашей работе?
Руководители сидели этажом выше. Мы никогда не знали, что они там делают. Но их не возили на работу и домой в общественном транспорте, как крупный рогатый скот. Они приезжали и уезжали в черных машинах, которые парковались на подземном уровне. В течение рабочего дня они никогда не покидали представительский этаж. Их личный контакт с персоналом происходил лишь во время наших консультационных периодов.
Многие бывшие коллеги, чьи результаты работы в компании сочли неудовлетворительными и несовместимыми с ценностями бренда, в конечном итоге вызывались в стеклянные кабинки менеджеров среднего звена. После начала консультаций сотрудника отправили наверх, на представительский этаж, лишь один раз. Та встреча всегда была последней. После заключительного собеседования сотрудник возвращался в офис, сжимая в руках белый конверт, в сопровождении охраны, чтобы освободить свое рабочее место. На следующее утро в его кресле сидел уже новый работник, а самого уволенного никто больше не видел.
С руководителями встречались лишь получатели белых конвертов, но поскольку их отбытие из компании происходило под серьезным надзором, нам никогда не удавалось расспросить их ни про содержимое конверта, ни про то, кого или что они видели наверху. Общение сотрудников вне работы было запрещено. Те, кто каким-то образом заводили служебные романы, быстро получали белые конверты. Возможно, теперь они вместе голодают где-то, держась за руки.
Мы все жили в страхе перед белым конвертом.
Процесс, подталкивающий коллегу к получению белого конверта, был необратимым. Я проработал в офисе достаточно долго и понимал, что процесс консультаций нельзя сократить или даже замедлить, независимо от того, с какой отдачей работает человек. Более раннее начало работы и более позднее ее завершение не имели значения. Независимо от изменения в поведении, когда испытуемый приближался к офисному зданию, проходил по пешеходным дорожкам промышленной зоны, поднимался по бетонной лестнице или ехал на лифте, чтобы попасть в грязно-кремовое однообразие помещений компании, едва начинался консультационный период, белый конверт всегда попадал в его дрожащие руки. За пятнадцать лет моего нахождения за своим столом я наблюдал этот процесс двести тринадцать раз. Лишь один человек, с которым я оставил попытки заговорить задолго до моего собственного краха и который отвечал на мое безразличие взаимностью, пережил меня в компании.
В городе было очень сложно трудоустроиться. Нам посчастливилось иметь эту ужасную работу. О какой-то альтернативе было страшно даже подумать. Хоть мы и оставались профессионалами.
Ближе к концу —
Нередко от туалетной кабинки до раковины тянулся кровавый след. Я только один раз заглянул в кабинку и увидел, что эпицентр членовредительства не смыт. В унитазе, в окружении кусков окровавленной туалетной бумаги, плавали завитки черных волос и желтое желеобразное вещество. Человек, наносящий себе увечья, хотел, чтобы оставленный им беспорядок обнаружили. Хотел, чтобы следующий посетитель санузла увидел физическое проявление его боли. Такое было не редкостью. Подобно животным в клетках, доведенным до неврозов однообразием и неволей, мы часто пачкали стены служебного туалета своим биоматериалом.
Я не раз задавался вопросом, не пожертвовал ли еще кто-либо фунтом собственной плоти в виде иронического подношения этой безмолвной стерильности, гудению ламп, щелканью пальцев по клавиатуре, черствому, непостижимому и беспринципному исполнительному директору и той почти бессмысленной работе, которой мы занимались за своими столами. Много лет назад одна женщина даже вырвала себе канцелярским ножом глаз. Самого инцидента я не видел, но в течение нескольких часов люди перешептывались о том, как вскоре после случившегося охранники увели ее и, кричащую, утащили вниз по лестнице. Крики продолжились снаружи здания, а затем наступила тишина.
Иногда, когда работа становилась невыносимой, мне хотелось вскрыть себе горло над раковиной в туалете и, не наклоняясь, радостно залить кровью фарфор. Хотелось, чтобы о моей мученической жертве не забывали хотя бы несколько дней. А еще хотелось наказать себя за неспособность выйти из ситуации или изменить обстоятельства.
Примерно за четыре недели до конца, поразмышляв о саморазрушающем туалетном поведении загадочного коллеги, я вернулся к своему столу и увидел в почтовом ящике новое письмо. Послание, которое впоследствии изменило не только мою жизнь, но и мир, который я знал. Сообщение от руководства среднего звена, доставленное службой внутренних коммуникаций, было озаглавлено: КОНСУЛЬТАЦИОННЫЙ ПЕРИОД.
Я ждал белого конверта, но это не помешало ошеломленному недоверию и холодному ужасу парализовать меня. Однако к концу дня шок постепенно превратился в тяжелое, утомительное, хотя и удивительно теплое ощущение, порожденное чем-то глубоко укоренившимся, диким и безрассудным. Возможно, это было принятие или признание. Или моя реакция на что-то, сигнализирующее о конце опасений, которые преследовали меня все время работы редактором в этой компании. Возможно, уведомление также означало глубокую психологическую трещину, которая в дальнейшем сделала меня непоправимо сломленным и неуверенным в своих мыслях и действиях. Я до сих пор не знаю.
Сообщения, которые в течение предыдущего месяца посылали мне мои авторы, скорее всего, ускорили мою кончину. Работа всегда сопровождалась проблемами, но никогда столь масштабными, как в тот последний месяц. Я уже не мог придумать, как пережить череду неудач, вызванных длительным упадком в рамках моих издательских обязанностей.