Адам Нэвилл – Рассказы (страница 84)
Но Пришелец, или Великий Древний, не был удовлетворен — по крайней мере, об этом бормотали мои прародительницы, пребывая в апатичном, травмированном состоянии в местной больнице, сейчас перестроенной в роскошные апартаменты (можешь в такое поверить?).
Медленно обрастающий корой Пришелец снова и снова переделывал среду, окружающую его дремлющую под волнами фигуру, вызывая великие волнения и потрясения. Одним из таких величайших катаклизмов было ордовикско-силурийское массовое вымирание. Трилобиты, брахиоподы и граптолиты практически полностью были уничтожены в результате решений, о которых мы можем лишь догадываться, если здесь уместно слово «решение». Человеческие термины неточны, поскольку, хоть нашему восприятию и доступен крошечный фрагмент бескрайнего сознания Древнего гостя, мы не похожи на него.
Это истребление, или геноцид, того, что было либо создано, либо переделано из слепых обитателей глубин, происходило четыреста сорок три миллиона лет назад, в два этапа, с перерывом в сотни тысяч лет, во время которого наш подводный монарх отдыхал от своих трудов.
Все мои бедные предки ссылались на чувствительность инопланетного божества к температуре и климату и утверждали, что после ордовикско-силурийского массового вымирания оно закрыло огромными ледяными щитами себя и места своего отдыха. Правитель также использовал новую ледяную броню, чтобы радикально изменить химический состав океанов и атмосферы над водой. Но он продолжал разрушать свою собственную вновь созданную среду обитания, снова и снова в течение последующих трехсот восьмидесяти миллионов лет, всякий раз, когда его медитации становились прерывистыми или тревожными. В девонский, пермский, триасов, юрский и меловой периоды планета погружалась в апокалипсис и коллапс. Случались и менее масштабные массовые вымирания. Во время каждой из этих вспышек ярости разбуженного тирана половина видов, которые он создал или развил, в очередной раз уничтожалась.
Мое семейство охотников за окаменелостями обнаружило его различные эволюционирующие части на наших берегах. Большинство ключей к разгадке того, что появилось до человечества, относится к девонскому и пермскому периодам. И, поскольку жертвы Пришельца устлали своими трупами голые скалы нашего прекрасного, уютного Торбея, мои прародительницы откопали их. Понимаешь?
Девонский период — это эпоха рыб. Уровень моря был очень высоким, а вода слишком теплой для некоторых, таких, как наш правитель, и достигала в тропиках тридцати градусов. Такая жара вызвала из глубин великий гнев. И это важно, если учесть температуру в сегодняшнем мире. Но три четверти всех видов на этой планете вымерли в результате медленной, преднамеренной и садистской отбраковки, продолжавшейся несколько миллионов лет. В какой-то момент Великий Древний, можно сказать, применил химическое оружие. Кислород был удален из воды, поскольку Создатель заметил, что множество его подопытных имеют хроническую зависимость от данного газа. К этому уничтожению он добавил умышленное изменение уровня моря, климата и понижение плодородия почвы.
Даже огромные скалы, проплывающие по небу, были низвергнуты его яростью на морское дно. Яростью, которой мы сегодня тщетно подражаем через свои обезьяньи выходки. Гнев, разрушивший все созданное, скорее всего, был пламенным и жестоким. Мои родственницы нашли лишь фрагменты растерзанных трупов. Триста пятьдесят девять миллионов лет они лежали, погребенные под щебнем, но на бактериальном и субатомном уровне продолжали источать перенесенную психическую травму.
Пришелец снова укутал мир льдом. И прогнав
Землю с глаз долой, уснул в руинах. Уцелевшие продолжали выживать. Земля соединила свои обломки в суперконтинент Пангея, на котором собрались все истекающие кровью, контуженные и дрожащие от холода материки. Это рассеяние началось двести девяносто миллионов лет назад. Но присутствовавшая жизнь своей деятельностью снова нагрела планету и растопила лед.
Пробудившись на этот раз, Пришелец устроил настолько дикий и безжалостный геноцид, что перед ним померкли все предыдущие. Можно сказать, Великий Древний вырвался из своего лежбища, раскрыв оба глаза, и началось Великое Вымирание. Рыбы и даже насекомые были уничтожены. Из обломков, плавающих в Солнечной системе, Пришелец вызвал каменный дождь. Открыл свои мехи и отравил Землю метаном, лишил воздух кислорода, задушив множество своих отвергнутых детей. Моря тирана поднялись и обрушились на то, что мы называем жизнью. Истребление оказалось почти полным. От всех обитавших на Земле видов осталось всего четыре процента. Моя мать говорила мне, что лишь его безразличие позволило им не умереть. Все, что существует сегодня, происходит из тех четырех процентов, которые пережили Великое Вымирание.
Двести миллионов лет назад, а затем шестьдесят пять миллионов лет назад, он снова и снова истреблял то, что по-новому начинало плавать, летать и ползать вокруг его трона. И опять использовал в качестве своего оружия климат.
Спустя шестьдесят пять миллионов лет после той последней бойни наш вид снова нагрел эту Землю, и мы стали вредоносными, шумными и многочисленными. Лишь флора, вода и животный мир помнят разрушения и вымирания прошлых веков, и они снова стали в тревоге и ужасе выкрикивать то имя. Они знают, что один глаз нашего Создателя открылся. Может, еще мутный ото сна, но уже багровый от безумной ярости, обжигающей, как поверхность звезды.
Когда я смотрю новости и проверяю данные различных научных наблюдений и анализов, перегружающих во всем этом хаосе наши бедные, обеспокоенные умы, то вижу, что мы своим беспечным обращением с планетой совершили роковую ошибку и разбудили Великого Древнего. Нарушили его сон производимым нами теплом. Этот Пришелец — единственный творец и всегда был им, а мы осмелились подражать его божественным выходкам. Поэтому на сей раз его гнев разразится с такой созидательной силой, которую самый жестокий бог или дьявол из наших мифологий не смог бы даже в мыслях обрушить на своих подданных.
Вот почему я считаю, что лучше тебе провести день затмения со своими близкими.
Я искренне желаю, чтобы я, моя мать, ее мать, и ее бабушка действительно были всего лишь спятившими, невменяемыми, помешанными старухами.
Твоя любящая подруга, Клео.
Перед самым пробуждением Клео снится залив. Тот же самый сон, от которого она страдала несколько месяцев. Или ей так только кажется? Он представляется знакомым, хотя откуда ей знать наверняка? Но она видела огромное водное пространство, простирающееся от мыса Хопс-Ноус до мыса Берри. Оно становилось черным, как нефть, а затем начинало бурлить, словно гигантская плотина.
Тонкий контур солнечного диска меркнет, затем исчезает.
Звезды, знакомые ей и незнакомые, а также многие другие светящиеся объекты пересекают бескрайний небосклон, оставляя серебристые следы, как улитки на камнях внутреннего дво-рика.
А когда солнце появляется вновь, все собравшиеся на берегу люди начинают выкрикивать
Горизонт меняет свои очертания.
А потом будто вся вода в мире устремляется оттуда вперед, длинной черной стеной. Клео кажется, что она видит что-то за ней. Огромное и бесформенное, словно новая гора, поднимающаяся из земной коры, чтобы снова затмить солнце.
Клео просыпается от криков десятков тысяч глоток. Крики на берегу в миле от ее дома звучат в унисон с воплями, несущимися с телевизионного экрана, мерцающего рядом с балконными дверями гостиной. Кажется, весь мир кричит одновременно.
Иоланда стоит на балконе. Обнаженная.
Клео, пребывающая в полусонном бреду, не понимает, почему ее сиделка проникла утром в дом и сняла с себя всю одежду.
— Иоланда! — кричит она, но из пересохшего горла вырывается лишь нечто похожее на хрип.
Но даже несмотря на шум под балконом, напоминающий теперь рев толпы на футбольном стадионе или гвалт перепуганных детей на сотне школьных площадок, Иоланда слышит Клео. И оборачивается, улыбаясь.
Когда она входит в комнату, Клео первым делом обращает внимание на глаз, вытатуированный на плоском коричневом животе. Глаз, который ей знаком. Она видела его повсюду, и татуировка имеет с ним точное сходство.
Порыв ветра, обрушивающийся на здание, задирает занавески к потолку, и Иоланда пошатывается, но не перестает улыбаться. Лицо у нее мокрое от слез какой-то глубокой личной радости.
Земля дрожит, и все предметы в доме гремят. Стоявшие на серванте фотографии Амелии, Олив и Джудит падают, как и висевшие на стене засушенные и прессованные водоросли.
Грохот снаружи, возможно, вызван самолетом, разбившимся из-за грозы; или этот рев исходит из самой Земли, перекручиваемой и ломаемой чьими-то гигантскими руками. Море уже не шумит как море. Оно издает какой-то звериный рев.
Подойдя почти вплотную, Иоланда открывает рот, но Клео не может расслышать, что она говорит. По движению губ сиделки понимает, что та произносит какое-то имя.
Иоланда помогает Клео подняться с кресла и ведет к балкону, то ли показать происходящее, то ли сделать ее частью суматохи вокруг. Клео содрогается и хнычет, увидев, что у сиделки на месте ребер длинные серовато-синие жабры.