Адам Нэвилл – Рассказы (страница 87)

Я достал из тайника Реликварий Света. К тому времени лишь этот предмет доставлял мне радость и заставлял чувствовать, что у меня есть цель. Но то, что находилось в этой деревянной коробочке, имело гораздо большее значение, чем я и все мои мирские заботы. Оно было гораздо важнее, чем весь город и все, кто в нем жил. Реликварий Света являлся вместилищем святой реликвии. Возможно, лишь ее фрагмента, но ведущего свое происхождение из Райского пояса. Это был осколок самой сильной, всепрощающей и возвышающей любви. Вызываемое им чувство радости казалось сродни эйфории. Это был вестник другого места, гораздо большего и бесконечно более прекрасного, чем земная тюрьма, в которой мы все заперты. Один знакомый священник по имени отец Суарес называл наш мир «серыми землями».

Он подарил мне этот реликварий за несколько дней до своей смерти от рака. На момент его кончины я был его самым младшим прихожанином в храме Сокровенного Света и святых смитфилдских мучеников. Той церкви давно уже нет. Земельный участок, где она стояла, и ее освященную кладку использовали для строительства комплекса роскошных апартаментов, предназначенных для руководства. Но перед смертью, так и не увидев, что все, что он содержал и чем управлял, разрушено, отец Суарес передал Реликварий мне. Приглушенным шепотом он рассказал мне, что извлек из церкви эссенцию сокровенного света и поместил ее в коробку.

Я подумал, что он сошел с ума от морфия, но принял подарок. В самом конце болезнь разрушила его маленькое тельце и превратила в едва живой скелет. Но в тот же вечер, открыв у себя в комнате безобидный деревянный ящик, я неожиданно для себя очутился на коленях и вскоре рыдал от сильнейшей радости.

В глубине души я мгновенно осознал, что все мои проблемы не имеют никакого значения в некоем грандиозном замысле, я инстинктивно понимал его, но не мог дать ему определение. Просто не существует такого языка, которым можно было бы описать свет и мудрость, излучаемые этой реликвией. Простая искра, содержащаяся в коробке, заставила меня почувствовать, что все мое существо заполнено идущим словно откуда-то издалека, всепроникающим и в то же время мягким и нежным светом. Я ощущал себя невесомым, ничем не обремененным. И знал, что те, кто нежно любил меня до самой смерти, никуда не исчезли и ждут в другом месте. Внутри этого маленького деревянного вместилища находилось осязаемое свидетельство святости и спасения, надежды, ответов, утешения и любви. Передача этого знания была мгновенной. Мне не пришлось применять каких-либо сознательных усилий. Дремлющая часть меня, которую я даже не мог вспомнить, придавленная жизнью и ее тяготами, пробуждалась в присутствии этого кусочка света.

Мои отношения с Реликварием всегда были инстинктивными, и я понимал, что ими не следует злоупотреблять. Нескольких секунд воздействия хватало, чтобы мой дух воспарил, чтобы он поднялся и избавился от своего бремени в этом вечном белом свете и золотистом тепле.

Я также жил в постоянном страхе перед истощением или исчезновением этого источника света. Со временем я заметил, что его лучи тускнеют, поэтому сохранил общение с Реликварием для самых тяжелых дней, таких как этот, и для особых случаев.

Вечером после того, как мне сообщили о консультационном периоде, я закрыл Реликварий и спустя какое-то время лежал на своей кровати в сонном состоянии. Мои тело, душа и разум были полностью удовлетворены. Я блаженно улыбался, чувствуя, как трескаются соленые следы, оставленные слезами на лице. Казалось, мой взгляд проникает сквозь грязный желтый потолок комнаты и я пристально наблюдаю за какой-то великой тайной. Но чему я улыбался и что именно видел, не знаю. Это было чем-то невыразимым и имманентным.

Возможно, умирающие религии старого мира когда-то тянулись к этому самому свету. Залитый им, я перенесся к границам другого места, где нет ни времени, ни страданий. Вот почему я почти не слышал, как Грэм вошел в комнату. После того как я открыл коробку, пусть и ненадолго, его пьяные спотыкания все равно уже ничего для меня не значили. Унылое существование соседа в этом холодном и бесчувственном мире осталось далеко за пределами моего личного продолжительного блаженства.

— Ты что, нажрался? — спросил он. Его грязная бородатая физиономия напоминала лицо доисторического пещерного человека. — Ты нажрался, — добавил Грэм, как бы констатируя факт. Он дико вращал налитыми кровью глазами, взгляд метался по моему опрятному жилому пространству. Подобно крысе, ищущей пропитания, он выискивал доказательства присутствия алкоголя, которым бы потребовал поделиться.

— Уходи, — тихо произнес я. Я не хотел, чтобы он вторгся и растоптал последние остатки небесного сияния, которое медленно угасало во мне по мере того, как окружающий мир пытался вернуть меня, а обычная суета тревог и забот коварно искала лазейку, чтобы снова проникнуть в мысли.

Грэм проигнорировал мою просьбу и продолжал внимательно осматривать мою половину комнаты. Он с трудом сдерживался, чтобы не пройти дальше и не натоптать у меня своими огромными грязными ножищами.

— Убирайся! — зарычал я на него.

Он неохотно удалился за занавеску и тяжело сел на кровать. Но было уже поздно. Само его присутствие разрушило мое единение с небесным светом.

Как я и ожидал, на следующий день меня вызвали в одну из менеджерских кабинок.

Я поднялся со стула и подошел к двери той, что была ближе всех. От моих коллег, сидевших, склонив головы, за соседними столами, исходило ощутимое напряжение. Но никто в офисе не посмотрел на меня, ходячего мертвеца.

Как и было указано в сообщении, полученном мной в 8.30, по приходе на работу, я постучал в дверь кабинки, вошел в полумрак крошечного офиса и занял место за столом. Я был единственным присутствующим. В углу стоял металлический шкаф для документов. Потолок покрывала такая же полистирольная плитка, что и в основном офисном помещении. Пол был выложен линолеумными квадратами цвета серого неба за окном (которое проглядывало, когда над городом рассеивались черные ядовитые облака).

Единственным источником слабого света оказалась тусклая и изредка мерцающая лампа. На столе не было ничего, кроме черного телефона. Я сидел и все ждал и ждал, неоднократно сверяясь со своими часами. И только осознал, что просидел в тишине уже двадцать минут, как чей-то голос внезапно наполнил комнату и пронзил мое тело до мозга костей.

Вздрогнув, я громко ахнул, а затем разозлился, когда понял, что это такой метод управления. Дать лицу, проходящему собеседование, пропитаться тревогой и страхом, а затем испугать его внезапным и неестественно громким звуком.

Голос транслировался из небольшого сетчатого динамика, встроенного в основание телефона и позволявшего проводить конференц-связь. Голос напомнил мне старую куклу чревовещателя или даже мистера Панча: манерный, скрипучий и пропитанный неискренним весельем. Я подозревал, что он звучал в записи, поскольку ни разу за все время этого монолога не дал мне возможности ответить. Я также не был уверен в половой принадлежности говорящего, но, прислушиваясь, представлял себе аляповато накрашенное лицо жуткого коротышки. Человека, который однажды сел, прочитал текст с карточки и записал свой голос на диктофон где-то наверху в этом здании. Пока произносилась официальная речь компании, я мысленно видел, как глаза на лице оратора горят садистским весельем.

Монолог завершился командой:

— Вернитесь к своему столу!

К концу собеседования я перешел на второй этап консультационной процедуры. Это означало потерю месячной зарплаты. С моими сбережениями я мог продержаться еще два месяца в комнате, которую делил с Грэмом. Потом, если быстро не найду работу, у меня появится задолженность по квартплате. Было сомнительно, что я подыщу себе новое рабочее место. Я разбирался только в книгах и слышал разные страшные вещи о двух других издательских компаниях, действовавших в городе. Они систематически увольняли персонал. Теперь я мог думать лишь о скудных шансах на выживание.

Голос из телефона также имел наглость подать эту информацию так, будто мне предлагали продвижение по службе или повышение зарплаты. «Мы предоставляем вам привлекательную новую возможность попробовать себя за пределами книгоиздания…» Это была пустая болтовня, как и все управленческие послания, которые передавались из отдела коммуникаций, находящегося на представительском этаже. Переписывание ближайших перспектив сотрудника, которое в моем случае сводилось к нищете, бездомности и, возможно, даже к голодной смерти до конца года.

Мерзкий жужжащий голос также напомнил, что после ухода мне необходимо гордиться дальнейшими успехами компании, будто она навсегда должна остаться в моих мыслях. «Вы согласитесь, что будущее у нашей компании ярче, чем когда-либо. Вы будете желать нам всего наилучшего, поскольку мы сохраняем наш глобальный охват и успех. Вы всегда будете гордиться своей прежней ассоциацией с ценностями нашего бренда, обеспечивающими высочайшие стандарты творческого совершенства». Голос все продолжал восхвалять компанию.

Также он сказал пару слов благодарности за мою службу, хотя в ней не обошлось без ошибок. У них мой стаж равнялся трем годам, а я проработал там пятнадцать. Мое имя тоже было неправильно произнесено, как и домашний адрес. Эти данные не обновлялись как минимум десять лет.