Адам Нэвилл – Рассказы (страница 73)

По-моему… все было именно так. А возможно, мне все приснилось. Не знаю, могу ли доверять тому, что появляется из моей памяти. Но уверен, что уже представлял себе этот эпизод раньше, в другой вечер, похожий на этот, когда Луи оплакивала наше совместное проживание. Возможно, воспоминание относится к прошлому месяцу? Не знаю, но видение кажется мне очень знакомым.

Луи стала звонить мне после того вечера, когда залезла в комод на сцене общественного центра. В разговорах по телефону она сыпала оскорблениями. Помню, как я стоял у общего телефона в коридоре здания, где снимал комнату. Голос у нее звучал так, будто ей приходилось орать через расстояние в несколько миль, да еще преодолевать вой ветра. После этого я попросил других жильцов говорить всем звонящим, что меня нет дома, и вскоре звонки прекратились.

Сразу после моего контакта с Луи и «Движением» я познакомился с одной… да, очень милой рыжеволосой женщиной. Но общался с ней недолго, потому что ее убили. Ее задушили, а труп бросили в мусорный контейнер.

Вскоре после этого Луи заявилась ко мне лично.

По-моему…

Да, вскоре состоялась короткая церемония в подсобке благотворительной лавки. Помню, мой костюм был маловат для меня. От него пахло чужим потом. Я стоял на коленях перед кучей старой одежды, которую нужно было разобрать, а Луи стояла рядом, в деловом костюме и своих восхитительных сапогах, с потрясающим макияжем на глазах, а ее серебристые волосы были завиты.

Нас поставили перед деревянным комодом, который я видел в общественном центре и на странных картинах в часовне во время литературной прогулки. Из ящика раздавались какие-то хрипы, будто там сидели астматики. Мы слышали их из-за пурпурной драпировки.

Один мужчина — думаю, он работал в городе почтальоном — держал у меня под подбородком портновские ножницы, чтобы я непременно произнес те слова, которые меня просили. Только ножницы оказались не нужны, поскольку, каким бы коротким ни был период моего ухаживания, к тому моменту я настолько привязался к Луи, что находился вне себя от возбуждения всякий раз, когда видел ее. На свадебной церемонии в благотворительной лавке, пока все мы декламировали стихи сошедшего с ума поэта, Луи держала над головой дамские наручные часики, которые очень громко тикали и когда-то были посланы по моему адресу, хотя и предназначались кому-то другому.

Мы поженились.

Луи вручили аляповатый букет из искусственных цветов, а мне досталась длинная деревянная линейка, сломанная об мои плечи. Боль понемногу стихала.

Был еще и свадебный завтрак, с детским шампанским, сырными шариками, лососевыми сэндвичами, кочанным латуком и сосисками в тесте. А еще было много секса в брачную ночь, какого я никогда не мог себе представить. По крайней мере, я думаю, что это был секс, хотя помню лишь много криков в темноте вокруг кровати, и еще кто-то кашлял и икал в перерывах между бычьим мычанием. Помню, меня жестоко избили ремнем свидетели, которые тоже находились в гостиничном номере, снятом по такому случаю.

Или это было Рождество?

Не уверен, что с тех пор она позволяла мне прикасаться к ней. Хотя у себя наверху не отказывала себе в удовольствиях с тем, что, как могу лишь предположить, находилось внутри ящика, присутствовавшего в общественном центре и на нашей свадьбе. Может, я ей и супруг, но, думаю, браком она сочеталась с кем-то другим, чей хриплый лай перемежался с ее криками удовольствия, мычанием и, наконец, рыданиями.

Раньше измены огорчали меня, и я плакал в собачьей корзине внизу, но со временем привыкаешь к чему угодно.

В четверг Луи убила еще одну молодую женщину, на этот раз кирпичом, и я понял, что нам снова придется переехать.

Ссора вылилась в ожесточенную потасовку за пляжными домиками. А все из-за того, что я поздоровался с привлекательной женщиной, выгуливавшей собачек возле нашего пикника на одеяле. Луи набросилась и на собачек, а мне пришлось отвернуться в сторону моря, когда она догнала спаниеля.

Когда стемнело, я повел Луи домой, закутав ее в одеяло для пикника и держась в тени деревьев. Дрожащая, покрытая спереди пятнами, она всю дорогу разговаривала сама с собой, а весь следующий день ей пришлось пролежать с маской на лице. Случившееся вызревало не один день — Луи ненавидела молодых женщин.

Пока она поправлялась, я в одиночестве смотрел телетекст — оказывается, этот канал все еще есть в телевизоре — и думал о том, куда нам дальше податься.

Когда два дня спустя Луи спустилась вниз, глаза у нее были густо накрашены, а ноги обуты в блестящие сапоги. Со мной она была мила, но я сохранял сдержанность. Никак не мог выбросить из головы визг испуганной собачки на пляже и последовавший за ним влажный хруст, будто раскололся кокос.

— Опять придется переезжать. Уже две в одном месте, — устало произнес я.

— Мне этот дом никогда не нравился, — сказала она в ответ.

Обеими руками успокаивающе закутала меня в толстое банное полотенце, поцеловала, а затем плюнула в лицо.

Три последующие недели я ее не видел. К тому времени отыскал дом с террасой в двухстах милях от того места, где Луи убила двух прелестных девушек. И на новом месте начал надеяться, что она никогда больше не вернется ко мне. Знаю, что ждать этого — дело напрасное и бесполезное, поскольку, прежде чем исчезнуть с побережья, Луи так медленно и дразняще заводила свои золотые часики, глядя мне прямо в глаза, что моим надеждам на расставание суждено было остаться мечтами. Разорвать с Луи можно было единственным способом: склониться над раковиной умывальника, подставив горло под ее портновские ножницы и мастурбируя при этом. Именно так она избавилась от последних двух своих мужей: какого-то художника из Сохо в шестидесятых и хирурга, с которым прожила много лет. Либо быстрый развод с помощью ножниц над старой керамической раковиной, либо меня зарежут в благотворительной лавке во время одного из воскресных собраний. Ни один из вариантов меня не устраивал.

В новом городе имеются признаки «Движения». Его члены входят в две конкурирующие организации: В «Общество перелетных птиц», которое собирается над магазином легальных наркотиков, работающим лишь по средам, и в «Группу по изучению творчества М. Л. Хаззарда», которая проводит встречи в старой методистской церкви. Никто, будучи в здравом уме, не пожелал бы связываться ни с одной из этих групп, и подозреваю, их будут сотрясать расколы, пока они вовсе не исчезнут. Впрочем, состоялось несколько свадеб, и в городе уже слишком много молодых людей числятся пропавшими без вести. Но я надеялся, что сближение других людей с верованием Луи успокоит ее или отвлечет.

В конце концов она появилась в гостевой спальне нового дома — голая, если не считать золотых часиков, и пощипывающая свои тощие руки. Мне потребовалось несколько часов, чтобы с помощью горячей ванны и множества чашек слабого чая привести ее в чувство и сделать так, чтобы тиканье замедлилось и стало тише, а от змей с собачьими мордами остались лишь грязные пятна на ковре. Я видел, как она измучилась, пока была вдали от меня, и, появившись здесь, просто хотела сделать себе больно. Однако через несколько дней я вернул ей облик той Луи, какой мы ее помнили. И она начала понемногу пользоваться губной помадой, причесываться и носить нижнее белье под домашним халатом.

В конце концов мы выбрались на прогулку. Сперва дошли лишь до конца дороги, затем до местных магазинчиков, чтобы купить ей новую одежду. Потом добрались до набережной, где съели по детской порции ванильного мороженого и посидели на лавочках, вглядываясь в туманный серый горизонт. Не успели дойти до моря, как какой-то пьяный бродяга сделал Луи грязное предложение, испугав ее. А потом другой юноша в заляпанном спортивном костюме ехал за нами полмили на велосипеде, пытаясь схватить Луи сзади за волосы.

Тогда она сбежала от меня во второй раз, пока я скармливал двухпенсовые монетки игровому автомату, хотел выиграть коробок спичек и пачку сигарет, завернутую в пятифунтовую банкноту. В поисках ее я обегал весь пирс и берег, а нашел, лишь услышав звук из общественного туалета, будто кто-то прыгает в луже. А потом увидел возле туалета велосипед.

Она заманила парня, хватавшего ее за волосы на набережной, в женский туалет и расправилась с ним в последней кабинке. Когда я зашел, чтобы вытащить ее оттуда, от лица парня уже почти ничего не осталось, а кожа на макушке была содрана, как корка пирога. Приведя Луи домой, я увидел, что все ее колготки порваны, а лучшие сапоги пришлось выбросить в мусорный контейнер.

После этого случая нас пришли навестить два человека из «Движения». Они просили меня не беспокоиться, поскольку подобное происшествие вряд ли будет расследоваться, и к тому же полиция уже выдвинула обвинение двум мужчинам. Очевидно, потерпевший постоянно якшался с обвиняемыми, и у них уже была судимость за приставание к людям на улице. А еще визитеры из «Движения» позвали нас быть свидетелями на свадьбе. Это приглашение я воспринял с ужасом, несмотря на ненасытное желание снова увидеть Луи в роскошном наряде.

Свадьба проходила на складе домика «Морских скаутов», где пахло трюмом и где через считаные минуты Луи познакомилась с каким-то лысым толстяком, который почти все время плотоядно пялился на нее, а на меня бросал насмешливые взгляды. Она опять старалась потерять меня в толпе, и, хотя там было полно народу, желающего постегать жениха кожаными ремнями, я не сводил с нее глаз. На свадебном завтраке заметил, как толстяк угощает ее чипсами, которые обычно идут с пакетиком соли в упаковке. Он не был женат и не состоял в «Движении», поэтому я был шокирован тем фактом, что на подобное мероприятие пустили одинокого мужчину. В какой-то момент, выпав из поля зрения Луи, я даже заметил, как она сунула толстяку номер нашего телефона. Всем остальным женщинам было жаль меня.