Адам Нэвилл – Рассказы (страница 72)

Луи собирала пазл из тысячи кусочков, тот, что с рисунком мельницы у пруда. Она разложила его на карточном столике, протянув под ним ноги. Я сидел перед ней, голый, и молчал. Пальцы ее ног находились всего в нескольких дюймах от моих колен, и я не смел придвинуться ближе. На ней были черный бюстгальтер, нейлоновая комбинация и очень тонкие колготки. Луи то и дело суетливо потирала ногой об ногу, ногти на пальцах были покрашены красным лаком. Она сняла бигуди, и ее серебристые волосы поблескивали в свете рождественской гирлянды. Для век она выбрала розовые тени, которые придавали ее холодным, стального цвета глазам победоносную привлекательность. Когда она пользовалась макияжем, то выглядела моложе. Тонкий золотой браслет обвивал хрупкое запястье, а часы на металлическом ремешке тихо тикали. Циферблат был до того мал, что я не мог разглядеть, который час. «Полночь уже минула», — подумал я.

Пока Луи собирала пазл, она заговорила со мной лишь раз, тихим твердым голосом.

— Если тронешь, тебе кранты.

Мои вялые руки снова упали на пол. Все тело ныло от долгого неподвижного сидения.

Она же по большей части оставалась спокойной и безучастной все то время, что ушло у нее на завершение головоломки, так что в памяти у меня почти ничего не осталось. Запоминаю я что-то, лишь когда она заводится, и забываю об этом, когда успокаивается. Когда она в ярости, моя память переполняется.

Луи начала пить шерри из высокого бокала и отпускать нелестные замечания по поводу наших отношений. Вроде таких: «Не знаю, о чем я тогда думала? А теперь влипла. Ха! Посмотрите на меня, ха! Какой уж тут „Ритц“! Одни обещания. С тем парнишкой-американцем мне было б куда лучше. С тем, с которым ты дружил…»

Заводясь все сильнее, она принялась расхаживать по гостиной взад-вперед. Такая высокая, худая, внутренние поверхности бедер с мягким шелестом соприкасались при ходьбе. Я чувствовал запах ее губной помады, духов и лака для волос, который обычно возбуждал меня, особенно когда ее настроение становилось вздорным и капризным. А уловив уксусный запах злобы, начал вспоминать… По-моему… это была посылка, которая прибыла в комнатушку, где я жил несколько лет назад. Да, раньше я уже вспоминал об этом, и по-моему не раз.

Толстый конверт был адресован какому-то врачу, однако спереди кто-то написал: «ПО ДАННОМУ АДРЕСУ ПОЛУЧАТЕЛЬ БОЛЬШЕ НЕ ПРОЖИВАЕТ», и ниже добавил мой адрес. Только письмо не было отправлено мне или кому-то конкретно, вместо этого над моим почтовым адресом было написано: «Вам», далее: «Мужчине» и «Ему». Не было никаких данных отправителя, поэтому я вскрыл пакет. А в нем оказались старые часы, женские наручные часики на тонком поцарапанном браслете, пахнувшие духами, и так сильно, что, когда я взял их в руку, мне сразу представились хрупкие белые запястья. В вате обнаружился рекламный листок-многотиражка, расписывавший прелести некой «литературной прогулки», проводимой организацией под названием «Движение».

Я отправился по адресу, но, наверное, лишь для того, чтобы вернуть часики отправителю. То была воскресная тематическая прогулка: нечто, связанное с тремя жуткими картинами в крохотной церквушке. Триптих представлял собой изображения старого уродливого комода. Существовала некая связь между ним и местным поэтом, сошедшим с ума. По-моему, так. Я был уверен, что после утомительного променада в общественном центре участников ждали напитки. Расспросил членов группы, пытаясь выяснить, чьи это часики. Все отвечали: «Спросите Луи. Похоже, у нее были такие». Или: «Поговорите с Луи. Это ее». И даже так: «Луи, она ищет. Определенно».

В конце концов я вычислил эту Луи и подошел к ней, поговорил, сделал ей комплимент за потрясающий макияж век. Выглядела она настороженной, но похвалу оценила с помощью кивка и натянутой улыбки, не коснувшейся ее глаз.

«Вы, — сказала она, — из того дома, где живут бомжи? Я видела, как туда заходил один парень, и сперва приняла вас за него». Затем взяла у меня часы и покорно вздохнула: «Ну да ладно», будто принимая приглашение. «По крайней мере, вы их вернули. Только, боюсь, это будет не то, о чем вы думаете». Помню, тогда я смутился.

В тот день я не мог удержаться, любовался красивыми руками Луи и представлял ее в одних лишь узких кожаных сапогах, которые были на ней во время прогулки. Поэтому обрадовался, что часы оказались связаны с этой женщиной. Думаю, от моих знаков внимания она чувствовала себя особенной, но при этом они также раздражали ее, будто я был каким-то надоедалой. Я не знал, сколько ей лет, но она явно старалась выглядеть старше в сером пальто, с шарфом на голове и в трапециевидной твидовой юбке.

С первой же встречи она вызвала у меня неловкость, но также интерес и возбуждение. А в то время я был одинок и не мог выбросить эту холодную, неприветливую женщину из головы. Поэтому снова направился в общественный центр, зная, что там ежемесячно собирается странная группа людей, называющаяся «Движение».

Это неказистое, простое и гнетущее здание являлось штабом их организации, а его стены покрывали детские рисунки. Когда я пришел туда во второй раз, красные пластиковые стулья были расставлены рядами. Там стоял большой серебристый кипятильник для чая, а на бумажной тарелке лежало разное печенье. Я нервничал, поскольку никого не знал, а те, кто могли помнить меня по прогулке, казалось, не особо желали общаться.

На сцене должно было что-то произойти, и я сидел в ряду позади Луи. На ней было серое пальто, которое она не стала снимать в помещении. Голову она вновь повязала шарфом, глаза скрывали очки с красноватыми стеклами, на ногах — те же сапоги, а сама она не проявляла ко мне никакого интереса. Даже после того, как я вернул часы и она предложила заключить что-то вроде загадочного соглашения, что мы и сделали. Я подозревал, что она неуравновешенная, но тогда мне было ужасно одиноко. Все это приводило меня в замешательство, но моему недоумению было суждено лишь нарастать.

Словно воспроизводя образ с одной из тех жутких картин, которые я увидел на литературной прогулке и которые довели местного поэта до сумасшествия, в стоявшем на низкой сцене кресле неподвижно сидела пожилая женщина. Она была закутана в черное, лицо скрывала вуаль. На ее ноге красовался большой деревянный сапог. Рядом с креслом стоял драпированный комод размером со шкаф для одежды, только глубже. Такими еще пользовались недорогие фокусники. По другую сторону от женщины находился какой-то навигационный прибор, предположительно морской. Он был из меди и имел спереди нечто похожее на циферблат. Изнутри доносилось громкое тиканье.

На сцену вышла еще одна женщина, с вьющимися черными волосами, полная и одетая как маленькая девочка. По-моему, на ней были красные туфли на очень высоком каблуке. Когда женщина в красных туфлях стала читать из книжки стихи, мне стало неловко и захотелось уйти. Просто встать и быстро покинуть зал. Но из страха привлечь к себе внимание я все медлил, царапая по полу ножками стула, в то время как все остальные зрители пришли в восторг от происходящего на сцене.

После декламации женщина, одетая как маленькая девочка, удалилась за кулисы, и зал погрузился в темноту, остались гореть лишь два красных сценических светильника.

Внутри комода что-то заквакало. Звук вызвал у меня образ лягушки-быка. Наверное, это была запись — так я тогда подумал. Тиканье из медного прибора становилось все громче и громче. Некоторые люди повскакивали с мест и принялись кричать на ящик. Я был в ужасе, мне стало стыдно за кричавших и очень неловко. В конце концов я запаниковал и направился к выходу.

Луи обернулась и сказала: «Сядьте на место!» Впервые за весь вечер она обратила на меня внимание. Я вернулся, хотя не понимал, почему подчинился ей. Другие, сидевшие рядом со мной в зале, выжидающе поглядывали на меня. Я пожал плечами, откашлялся и спросил:

— Что?

Луи сказала:

— Не «что», а «кто» и «когда».

Я ничего не понимал.

Сидевшая на сцене пожилая женщина с фальшивой ногой впервые заговорила.

— Один может подойти, — произнесла она хрупким голосом, усиленным старыми пластиковыми динамиками, установленными над сценой.

Отбросив стулья, некоторые из которых даже опрокинулись, к сцене бросились, неприлично толкаясь, как минимум четыре зрительницы. Все они держали над головой карманные часы. Первой до сцены добралась Луи. Судя по напряженной позе, она была охвачена детским восторгом и выжидающе смотрела на пожилую женщину.

Закрытая вуалью голова старухи кивнула, и Луи поднялась по ступеням на сцену. Встав на четвереньки и опустив голову, заползла в драпированный комод. Пока она забиралась внутрь, сидящая в кресле старуха, то ли хихикая, то ли хныча, довольно безжалостно молотила ее своей клюкой по спине, ягодицам и ногам.

Огни на сцене погасли или перегорели, и собравшиеся, оказавшись в темноте, замолчали. Я слышал лишь громкое тиканье часов, а потом со сцены донесся влажный хруст, похожий на звук раскалывающегося арбуза.

— Время вышло, — объявил усиленный динамиками голос старухи.

Огни зажглись, и люди в зале стали тихо переговариваться. Луи я не видел и гадал, сидит ли она все еще в комоде. Но уже достаточно насмотрелся бессмысленного и неприятного обычая или ритуала, связанного с теми картинами и каким-то более глубоким, непонятным мне вероучением, и спешно ушел. Никто не пытался меня остановить.