Адам Кучарски – Законы эпидемий. Как развиваются и почему прекращаются эпидемии болезней, финансовые кризисы, вспышки насилия и модные тренды (страница 43)

Есть и другие особенности дизайна, которые побуждают нас просматривать контент и делиться им. В 2010 году Facebook внедрила «бесконечный скроллинг», чтобы пользователи не отвлекались на смену страниц. Сегодня эта функция реализована в новостных лентах большинства соцсетей; YouTube с 2015 года автоматически воспроизводит следующее видео по окончании текущего. Кроме того, дизайн соцсетей сосредоточен на функции «поделиться»; нам сложно опубликовать свой контент, не увидев публикации других пользователей.

Хотя не все функции изначально нацелены на то, чтобы вызвать привыкание, пользователи постепенно осознают, как приложения влияют на их поведение[434]. Даже разработчики стали опасаться собственных изобретений. Джастин Розенштейн и Лея Перлман работали в команде Facebook, которая ввела кнопку «нравится». Говорят, в последние годы они оба пытаются спастись от ловушки уведомлений. Розенштейн попросил помощника установить на его телефон программу родительского контроля; а Перлман, которая стала художницей-иллюстратором, наняла менеджера соцсети, чтобы он присматривал за ее страницей в фейсбуке[435].

Дизайн может не только поощрять общение в сети, но и препятствовать ему. WeChat, чрезвычайно популярная в Китае соцсеть, в 2019 году объединяла больше миллиарда пользователей. В ее приложении можно совершать покупки, оплачивать счета, бронировать путешествия, а также обмениваться сообщениями. Кроме того, ее пользователи делятся друг с другом «моментами» (то есть картинками, видео и музыкой) – примерно как в фейсбуке. Но в отличие от фейсбука, в WeChat пользователи могут видеть под публикациями только комментарии своих друзей[436]. Это значит, что, если у вас есть двое друзей, которые «не дружат» в соцсети, они не смогут видеть комментарии друг друга. При этом меняется сама природа общения. «Это препятствует развитию того, что можно было бы назвать разговором, – говорит Дин Эклз. – Всякий, кто пишет комментарий, знает, что он может быть вырван из контекста, поскольку другие видят только комментарий и не всегда знают, что произошло в этой ветке дискуссии раньше». В фейсбуке и твиттере встречаются чрезвычайно популярные публикации, собирающие несколько тысяч комментариев. А в WeChat дискуссии неизбежно выглядят фрагментированными и бессвязными, что удерживает пользователей от попыток их завязать.

Китайские соцсети препятствуют коллективным действиям несколькими способами, включая барьеры, создаваемые государственной цензурой. Несколько лет назад политолог Маргарет Робертс и ее коллеги попытались разобраться в том, как действует китайская цензура. Они создавали новые аккаунты, размещали разный контент и отслеживали, что в итоге удалялось из соцсети. Проанализировав механизм действия цензуры, они выяснили, что блокировалось обсуждение протестов и митингов – но не критика политических руководителей. Впоследствии Робертс выделила три стратегии цензуры в соцсетях: забалтывание, запугивание и затруднение. Для забалтывания цензоры заполняют онлайн-платформы противоположными взглядами, вытесняя другие сообщения. Запугивание предполагает угрозу наказания за нарушение правил. А путем удаления или блокировки контента создаются затруднения, замедляющие получение информации[437].

Помню, как во время первой поездки в Китай я пытался подключиться к сети Wi-Fi в отеле. Мне понадобилось немало времени, чтобы убедиться, что у меня действительно появился доступ в интернет. Все приложения, которые я обычно загружаю, чтобы проверить соединение, – Google, WhatsApp, Instagram, Twitter, Facebook, Gmail – были заблокированы. Так я осознал не только силу китайского файрвола, но и масштаб влияния американских технологических компаний. Бо́льшая часть моих действий в интернете находится в руках всего трех компаний.

Таким платформам мы доверяем огромное количество информации. Один из показательных примеров того, какой объем данных могут собрать технологические компании, – исследование Facebook, проведенное в 2013 году[438]. Его авторы попытались составить статистический портрет пользователей, которые занимаются самоцензурой: пишут комментарии, но в итоге не публикуют их. Исследователи подчеркивали, что на сервер не поступало содержимое сообщения – только информация о том, что пользователь начал печатать комментарий. Даже если так – все это указывает на невероятную степень детализации, с которой компании отслеживают наше поведение и общение в сети. Или, как в данном случае, отсутствие общения.

Учитывая потенциал данных из соцсетей, доступ к ним может быть очень ценным ресурсом для разных организаций. По словам Кэрол Дэвидсен, работавшей в избирательном штабе Барака Обамы во время президентских выборов 2012 года, тогда настройки приватности в фейсбуке позволяли скачать информацию обо всех контактах тех пользователей, которые согласились поддержать кампанию в соцсети. Эти сети дружеских связей давали огромный объем важной информации для предвыборной кампании. «По сути, мы могли получить в свое распоряжение всю сеть американских пользователей фейсбука», – впоследствии отмечала она[439]. В конце концов соцсеть убрала возможность собирать данные о друзьях; но Дэвидсен утверждала, что благодаря неповоротливости республиканцев демократы успели собрать информацию, которой не обладали соперники. Анализ подобных данных не нарушает никаких правил, но возникает вопрос, как собирается эта информация и кто ее использует. «Кому принадлежит тот факт, что мы с вами друзья?» – так сформулировала этот вопрос Дэвидсен.

В то время многие приветствовали использование данных в президентской кампании Обамы и называли этот подход инновационным[440]. Это был метод новой политической эпохи. Подобно тому как в 1990-е годы финансистов вдохновило появление новых ипотечных продуктов, в 2000-е соцсети стали считаться чем-то таким, что изменит политику к лучшему. Но как и в случае с финансовыми продуктами, иллюзии быстро развеялись.

«Эй, милашка, ты будешь голосовать на выборах? И за кого?» В преддверии всеобщих выборов 2017 года в Великобритании тысячи людей, искавших себе пару в приложении Tinder, получали в ответ эту фразу политического толка. Жительницы Лондона Шарлотта Гудмен и Яра Родригес Фаулер решили призвать своих двадцатилетних соотечественников голосовать за лейбористов и создали чат-бота, чтобы охватить широкую аудиторию.

Как только доброволец устанавливал бота, тот автоматически менял его геолокацию в Tinder на неопределенную, отвечал согласием каждому пользователю и начинал чат со всеми потенциальными партнерами. Если реакция собеседника на первое сообщение была доброжелательной, доброволец брал инициативу на себя и начинал реальный разговор. Всего бот отправил более 30 тысяч сообщений, в том числе людям, до которых никогда не добрались бы агитаторы. «Иногда собеседник был недоволен, что к нему обращался бот, а не человек, но негативная реакция проявлялась крайне редко, – впоследствии писали Гудмен и Родригес. – Tinder слишком несерьезная платформа, чтобы пользователи чувствовали себя обманутыми из-за какого-то разговора о политике»[441].

Боты позволяют одновременно общаться с огромным числом людей. С помощью сети ботов можно вести работу в таких масштабах, которые в ручном режиме попросту недостижимы. Эти бот-сети могут объединять несколько тысяч или даже миллионов аккаунтов. Как и люди, боты публикуют контент, начинают разговоры, продвигают идеи. Однако в последние годы действия таких аккаунтов привлекают к себе пристальное внимание. В 2016 году западный мир потрясло два исхода голосований: в июне Британия проголосовала за выход из ЕС, а в ноябре Дональд Трамп выиграл президентские выборы в США. Что стало причиной этих событий? Впоследствии высказывались мнения, что в период агитации широко распространялась ложная информация, зачастую исходившая от России и ультраправых группировок. Огромное число людей в Великобритании, а затем и в США были введены в заблуждение фальшивками, которые публиковались ботами и другими подозрительными аккаунтами.

На первый взгляд, данные подтверждают этот вывод. Есть основания полагать, что во время предвыборной кампании 2016 года посты в фейсбуке, за которыми стояла Россия, могло увидеть более 100 миллионов американцев. А в твиттере с российской пропагандой, распространяемой более чем 50 тысячами ботов, столкнулось почти 700 тысяч граждан США[442]. Мысль о том, что многие избиратели поддались пропаганде, публикуемой поддельными сайтами и иностранными агентами, звучит заманчиво, особенно для политических противников Брекзита и Трампа. Но это простое объяснение не выдерживает критики.

Дункан Уоттс и Дэвид Ротшильд указывали на то, что во время американской предвыборной кампании 2016 года в интернете публиковалось много другого контента, помимо связанной с Россией пропаганды. Да, пользователям фейсбука могла попадаться и пропаганда, но в тот период американцы просмотрели в соцсети более 11 триллионов постов. На каждую публикацию, связанную с Россией, приходилось почти 90 тысяч других. А в твиттере лишь 0,75 % твитов исходило от аккаунтов, имеющих отношение к России. «С точки зрения цифр информация, которую получали избиратели в ходе избирательной кампании, в подавляющем большинстве случаев исходила не от сайтов фейковых новостей и даже не от ультраправых СМИ, а из вполне известных источников», – отмечали Уоттс и Ротшильд[443]. И действительно, выгода Трампа от бесплатного освещения популярными СМИ первого года его предвыборной кампании оценивается почти в 2 миллиарда долларов[444]. Исследователи подчеркивали, что пристальное внимание СМИ к электронной переписке Хиллари Клинтон служит примером того, какую информацию эти издания предлагают читателям: «Всего за шесть дней на первой полосе New York Times вышло столько же статей об электронных письмах Хиллари Клинтон, сколько всего статей о политике появлялось на ней за 69 дней в преддверии выборов».