Адам Кучарски – Законы эпидемий. Как развиваются и почему прекращаются эпидемии болезней, финансовые кризисы, вспышки насилия и модные тренды (страница 26)
Но только не Джон Сноу. Уроженец Ньюкасла, Сноу впервые столкнулся со вспышкой холеры в 1831 году, будучи восемнадцатилетним помощником врача. Еще тогда он обратил внимание на необычные закономерности. Люди, которые должны были страдать от дурного воздуха, оставались здоровыми, а заболевали те, кто не подвергался такому риску. Через некоторое время Сноу переехал в Лондон и заслужил репутацию отличного анестезиолога; среди его пациентов была сама королева Виктория. Но во время вспышки холеры 1848 года он решил возобновить свои исследования. Кто заражается холерой? Когда они заболевают? Что связывает заболевших? На следующий год Сноу опубликовал статью с изложением новой теории: болезнь передается от человека к человеку через зараженную воду. Он пришел к такому выводу после того, как заметил, что многие пациенты пользовались услугами одной водопроводной компании. Это была удивительная догадка – особенно учитывая тот факт, что Сноу не знал, что смертельную болезнь вызывает микроскопическая бактерия.
Вспышка холеры в Сохо в 1854 году вполне укладывалась в теорию Сноу. Здоровыми остались рабочие местной пивоварни, которые пили эль и привозную воду. В то же время Сюзанна Илей и ее племянница, жившие в других районах Лондона, заболели, выпив доставленной из Сохо воды. Число заболевших росло, и Сноу решил, что пора вмешаться. Вопросами здравоохранения в Сохо занимался местный попечительский совет. Сноу без приглашения явился на одно из его заседаний и изложил свои аргументы. Члены совета колебались, но все же постановили снять рычаг насоса водоразборной колонки. Вскоре после этого вспышка холеры закончилась.
Через несколько месяцев Сноу изложил свою теорию более подробно. К докладу прилагалась иллюстрация, которая впоследствии стала весьма известной: карта Сохо с черными прямоугольниками, обозначавшими случаи заражения холерой. Все эти случаи кластеризовались в окрестностях Брод-стрит, где находилась водоразборная колонка. Эта была новаторская работа по выделению абстрактных закономерностей, без лишних и отвлекающих деталей. Художники-абстракционисты, такие как Малевич и Мондриан, впоследствии будут рисовать цветные прямоугольники, чтобы отстраниться от реальности; прямоугольники Сноу, напротив, привлекли к ней внимание[251]. На его карте доселе незримая истина – источник инфекции – обрела видимые контуры.
Но сама по себе карта не могла служить убедительным доказательством того, что все дело в воде. Если бы источником холеры был воздух в районе Брод-стрит, картина получилась бы точно такой же. Поэтому Сноу составил вторую карту, внеся важное дополнение. Он не только отметил на ней случаи холеры, но и, рассчитав время ходьбы до разных водоразборных колонок, очертил линией те кварталы, для которых колонка на Брод-стрит была ближайшей. Таким образом он показал на карте, какая территория подвергалась наибольшему риску в том случае, если источником эпидемии служила колонка. В полном соответствии с его теорией именно в этом районе отмечалось большинство случаев заболевания.
Сноу не дожил до того времени, когда его гипотезы подтвердились. После его смерти в 1858 году журнал
В конце концов концепция заразности холеры все же получила признание. В начале 1890-х годов многие согласились с теорией Роберта Коха о том, что источником болезни выступает бактерия. В 1895 году Коху удалось заразить холерой лабораторное животное[252]. Его гипотеза оказалась верной – он получил убедительное доказательство того, что холеру вызывает бактерия и что болезнь распространяется через зараженную воду, а не приходит из воздуха. Сноу был прав.
Сегодня при описании заразных болезней мы говорим о микробах, а не о миазмах; но Гэри Слаткин считает, что в отношении темы насилия мы еще не достигли такого прогресса: «Мы увязли в морализаторстве и по-прежнему делим людей на хороших и плохих». Он указывает на тягу многих сообществ к наказаниям – отношение к насилию не менялось в них столетиями. «У меня такое чувство, что я живу в прошлом», – говорит Слаткин.
Биологи давным-давно отказались от теории нездорового воздуха, но дискуссии по поводу преступности по-прежнему выстраиваются вокруг плохих людей. По мнению Слаткина, одна из причин состоит в том, что заразность насилия кажется менее очевидной, чем заразность болезней: «Здесь нет какого-то незаметного микроорганизма, который можно было бы разглядеть под микроскопом». Однако он видел явные параллели между инфекционным заболеванием и насилием. «Я помню посетившее меня озарение, когда я спросил кого-то: “Каков главный фактор насилия? И каков главный прогностический показатель?” Ответ звучал так: “Случившееся ранее насилие”». По его мнению, это был очевидный признак заражения. И тогда Слаткин задумался: что, если применить к проблеме насилия методы, используемые для борьбы с заразными заболеваниями?
У вспышек болезней и насилия много общего – например, временной интервал между воздействием и симптомами. У насилия, как и у инфекции, есть инкубационный период: симптомы проявляются не сразу. Иногда насилие довольно быстро приводит к новому случаю насилия – например, одна преступная группировка может почти мгновенно отомстить другой. В других случаях последствия проявляются через продолжительное время. В середине 1990-х годов эпидемиолог Шарлотта Уоттс сотрудничала со Всемирной организацией здравоохранения при проведении масштабного исследования домашнего насилия в отношении женщин[253]. Будучи по образованию математиком, Уоттс занялась исследованием болезней и сосредоточилась на ВИЧ. Анализируя распространение ВИЧ, она заметила, что насилие в отношении женщин влияет на передачу инфекции, поскольку делает секс небезопасным. Но это пролило свет на более серьезную проблему: никто не знал, насколько распространено такое насилие. «Все соглашались с тем, что нам необходимы данные по всему населению», – отмечала Уоттс[254].
Исследование под эгидой ВОЗ было начато благодаря тому, что Уоттс и ее коллеги применили методы, используемые в здравоохранении, к проблеме домашнего насилия. «Во многих предыдущих исследованиях домашнее насилие рассматривалось как проблема полиции, или же авторы фокусировались на психологических факторах насилия, – объясняет Уоттс. – Работники здравоохранения спрашивают: “Какова общая картина? Что говорят данные о разных факторах риска – индивидуальных, общественных, связанных с личными отношениями?”» Высказывались предположения, что домашнее насилие связано исключительно с обстоятельствами или культурой, но так бывает не всегда. «Действительно, существуют общие закономерности, которые проявляются регулярно, – говорит Уоттс. – Например, когда человек подвергается насилию в детстве».
В большинстве регионов, где проводилось исследование ВОЗ, как минимум одна из четырех женщин в прошлом подвергалась физическому насилию со стороны партнера. Уоттс отметила, что для насилия характерна особенность, которую в медицине называют дозозависимым эффектом. В случае с некоторыми болезнями риск появления симптомов зависит от дозы патогена, воздействующего на человека: малая доза с меньшей вероятностью вызовет тяжелые осложнения. Факты указывают на наличие похожего эффекта в отношениях между людьми. Если в прошлом мужчина или женщина уже прибегали к насилию, это повышает вероятность домашнего насилия в будущих отношениях. Если опыт насилия есть у обоих партнеров, риск возрастает еще больше. Это не значит, что люди, прибегавшие к насилию в прошлом, обязательно будут применять его в будущем; как и в случае со многими инфекциями, столкновение с насилием не всегда ведет к появлению симптомов. Но и здесь многое зависит от целого ряда факторов – воспитания, образа жизни, социальных связей, – которые могут повышать риск вспышки[255].
Другая важная особенность вспышек болезней заключается в том, что случаи заболевания обычно кластеризуются в определенных местах, причем заражение происходит за короткий период времени. Вспомним вспышку холеры на Брод-стрит, когда почти все заболевшие были жителями домов, расположенных вокруг водоразборной колонки. Аналогичные закономерности наблюдаются и в случае с актами насилия. Кластеры членовредительства и самоубийств веками существовали в школах, тюрьмах и военных гарнизонах[256]. Однако кластеризация самоубийств не обязательно свидетельствует о заражении[257]. Как мы уже убедились на примере социального заражения, люди часто ведут себя одинаково по другим причинам – например, из-за некоей особенности общей для них среды. Один из способов исключить эту вероятность – проанализировать последствия смертей знаменитостей: рядовой гражданин с большей вероятностью узнает о самоубийстве известного человека, чем наоборот. В 1974 году Дэвид Филлипс опубликовал эпохальную статью, в которой анализировалось то, как СМИ освещают самоубийства. Он выяснил, что, когда какая-нибудь британская или американская газета помещает на первой полосе заметку о самоубийстве, количество самоубийств в данном регионе сразу же возрастает[258]. Дальнейшие исследования выявили похожие связи с сообщениями в СМИ; это свидетельствовало о том, что самоубийства заразны[259]. В ответ на это ВОЗ опубликовала рекомендации по ответственному информированию о самоубийствах. Журналистам рекомендовалось указывать в заметках, куда людям следует обращаться за помощью, а также избегать сенсационных заголовков, подробных описаний способа самоубийства и намеков на то, что уход из жизни был решением проблемы.