Адам Хлебов – Вне закона (страница 35)
— Ладно, хватит. Убери ружьё, я всё понял. Вон Сантей свой ствол забрал. Что я вам сделаю-то теперь?
— Нет, не хватит. Крестик верни.
— Какой такой крестик?
— Крестик ты взял вон там с комода, с утра лежал на месте. Он всегда там лежит. Мне этот крестик батюшка подарил. Дорог мне этот крестик.
— Да не брал я никакого креста, чего это сразу я? — пальцы урки в гневе скрючились.
— Вон с постояльца своего спрашивай.
— Крестик золотой, православный. Я с шеи сняла в тот день, когда того ублюдка убила. С тех пор он на комоде и лежал. Я прикасалась к нему, только когда пыль на комоде и на крестике протереть нужно было. Верни обратно.
Она с усилием ткнула Рашпиля в затылок, так что его голова качнулась вперёд.
— Будя, будя тебе, бабка. Каюсь. Вспомнил, что нашёл похожий крестик, думал, кто-то обронил. Не знал, что твой.
— Нашёл? Где нашёл?
— Не помню уже: то ли во дворе, то ли на земле в сарае. В кармане он у меня, в штанах. Дай достану, ты только смотри не продырявь мне черепушку на радостях.
— Врёшь ведь, мерзавец, и не краснеешь…
— Выходит, вру. Прости меня, бабка.
Это снова что-то новенькое в его репертуаре. Он сначала поднял и развёл в стороны руки, как сдающийся в плен солдат, потом медленно полез в карман за крестиком.
— Где второй ствол? Где браунинг? — спросил я, когда Рашпиль вернул Евдокии украденный крестик.
— В машине, в бардачке.
— А ключи от машины?
Он полез во второй карман и выбросил ключи от зажигания и дверных замков на стол.
— Саша… — Алиса была готова оправдаться, но я не дал ей договорить, приложил указательный палец к губам.
— Т-ш-ш. Потом. Сходи, пожалуйста, посмотри, действительно ли оружие лежит в перчаточном ящике.
Я протянул Алисе связку.
Она кивнула и вышла во двор.
— Ну и что прикажешь тобой делать? — я смотрел на урку, думая, что Евдокию мне сам бог послал.
— Как что? Любить и жаловать, — Рашпиль рассматривал свои руки.
— Назови хоть одну причину, по которой тебя стоит любить?
— Любят не за что-то, а просто так. Потому что я человек, товарищ и брат. Так ведь у вас в кодексе строителя коммунизма записано?
— Зато в вашем воровском кодексе записано, что человек человеку волк.
— Если что, это не в воровском кодексе, а ещё древние римляне писали.
— Рашпиль, я в самый последний раз тебе говорю: хочешь доехать до места — веди себя по-человечески. Будешь обижать Алису — пожалеешь.
Алиса вернулась и закивала.
— Да, в бардачке.
— Спасибо, Алис. Так как утро безнадёжно испорчено, мы сейчас собираемся и уезжаем. Прямо сейчас. Рашпиль, расплатись с Евдокией.
Урка полез в карман, достал пятьдесят рублей из пачки.
Он взглянул на меня и спросил:
— Полтинника хватит?
Я вытащил из его пачки ещё пятьдесят рублей и доложил на стол.
— Это компенсация за забывчивость и чудом найденный крестик. Спасибо большое за помощь и гостеприимство.
— Погодите, я тогда вам узелок в дорогу соберу.
Евдокия посмотрела на меня, потом на Рашпиля. Я кивнул ей в знак того, что теперь контролирую ситуацию.
Она ушла в спальню, унесла ружьё. Потом вернулась и стала собирать пирожки в дорогу.
Пока она готовила, я сходил к машине и убрал стволы в свой тайник, который остался цел и невредим.
Рашпиль не сумел его обнаружить. Он даже его и не искал.
Кроме выпечки, она дала нам своих компотов. Алиса по привычке села впереди, Рашпиль сзади.
Евдокия вышла на порог провожать нас.
— Тебе придётся его терпеть и находить с ним язык всю дорогу, пока вы вместе. Он не успокоится, сколько ему ни говори. Ни в последний, ни в самый последний раз. Даже если ты ему ногу прострелишь, он всё равно будет тебе перечить.
— Почему?
— Ты моложе, между вами эта девица, он сидел, а ты нет. Много чего ещё, всего не перечислишь. Коротко, чином, мастью — по их воровским понятиям ты для него пока не вышел.
Меня совсем не обижала её прямолинейность.
— И что ты предлагаешь?
— Попробуй принять его. Слушай его рассказы, если тебе неинтересно — делай вид. Не говоря уже о том, что стоит попробовать с ним подружиться, хотя бы пока вы едете в одной машине.
— Подружиться? Ты серьёзно? Пятнадцать минут назад ты была готова прострелить ему голову.
— Я бы не стала.
— Тогда я ничего не понимаю. Зачем ты приставила двустволку к его голове?
— Чтобы он не забывался. Он не дурак. Пока ты контролируешь стволы, он будет осмотрителен.
Её слова озадачили меня.
— Я вообще хотел их выбросить в колодец.
— Не стоит. Это единственное, что его сдерживает. Без стволов ему крышу снесёт почище моего.
Мы распрощались с ней, как старые друзья. Я больше никогда не видел таких рассудительных сумасшедших старух.
Она не стала ждать, пока машина отъедет на большое расстояние, а почти сразу ушла к себе в дом.
— В первый раз вижу, чтобы чокнутым старухам давали оружие. Она же со справкой, откуда у неё двустволка? Может, она это… того…
Рашпиль разглядывал из проезжающей машины разукрашенную избу Евдокии с некоторой долей омерзения.
Как и любой блатной, Рашпиль по-особому любил города. В городе — движение, энергия, какую ни в какой деревне не сыщешь. Город — это для жизни, а деревня наводила на Рашпиля чёрную тоску.
— Чего, того?
— Приманивает постояльцев, таких как мы, или, к примеру, охотников — и мочит их? Забирает потом оружие? Я чуть не обделался, когда сумасшедшая бабка ружьё к моей башке приставила.
— У неё племянник — местный участковый. Ружьё скорее всего принадлежит ему. Или забрал у какого-то алкаша в деревне, чтобы по пьяни делов не натворил.