Адам Хлебов – Вне закона (страница 2)

Ничего не скрывая и не подсовывая «худшие» куски.

Работники торговли в магазине меня «любили», потому что я часто заглядывал к ним, но никогда ничего у них не просил.

Всегда был приветлив и считался парнем «при деньгах», что почему-то позволяло им меня вносить в разряд «своих».

Всё общение с работниками магазина сводилось к юмору, добрым маленьким бытовым разговорам, комплиментам с моей стороны.

Я никогда не относился к ним с презрением. Люди есть люди, даже испорченные советской торговлей.

Такое лёгкое общение позволяло мне иметь, к примеру, дефицитные мясные деликатесы.

А уж яичница с нежной ветчиной и отличный индийский кофе на завтрак того сто́ит.

Хотя я считаю, что брюхо не главное в жизни. Главное, что в сердце.

Торгаши чувствовали, что, в отличие от других, они ничего мне не должны, и это вызывало у них симпатию.

— Санька, привет! — обратился ко мне худой и низкорослый грузчик лет шестидесяти, в чёрном халате с необычным именем Гималай. Вот уж не знаю, что было в голове у его родителей, когда они ему выбирали имя.

— Сегодня завезли краба камчатского в консервах, осетрину. Брать будешь?

Он дружелюбно протянул ладонь для рукопожатия.

— Нет, Гима, спасибо. В другой раз, — я пожал ему руку.

Ещё вчера мы болтали с ним о погоде и хоккее.

Тут ко мне обратился женский голос:

— Санёчек, может, финскую салями? Сыр швейцарский? — продавщица колбасного отдела Зинаида стояла за прилавком с витриной.

Внутри за стеклом были разложены горы сарделек. Зинаида — полная противоположность Гималая, дородная и крупная.

Сама, как лоснящаяся сарделька, она была одета в белоснежный халат и такой же чепчик на голове.

Зинаида была неотличима от десятков тысяч советских толстощёких работниц прилавка с крашеными блондинистыми волосами и обильной косметикой на лице.

— Здравствуйте, тёть Зин. Нет, спасибо.

Я перевёл взгляд на грузчика:

— Гима, — так весь персонал магазина обращался к грузчику, — можно я проскочу через отдел, склад и грузовой выход? Мне очень надо…

Гималай растерянно пожал плечами, оглянулся и, под недоумённые взгляды других продавщиц, решительно направился к служебному.

— Надо так надо. Пошли.

Гималай меня вообще считает охренительным парнем, потому что я с грузчиком всегда уважительно и на равных. Ноль снобизма с моей стороны.

Зинаида доброжелательно поулыбалась и тут же отвлекалась на более интересный разговор о шмотках с другой продавщицей:

— Машка Придеина, представляешь, прикупила польское пальто на молнии. Закачаешься! Я чуть не померла, как увидела.

Я бросил взгляд на улицу через витринное стекло.

Гоша стоял у угла, крутил головой и пытался сообразить, куда бы я мог побежать.

Пока мой «хвост» думал, мы с Гималаем скрылись за прозрачными силиконовыми завесами, напоминающими широкие вертикальные жалюзи.

Коридор, в котором мы оказались, повеял холодом и сыростью. Проходы освещались слабо.

Здесь смешивались самые разнообразные «товарные» запахи.

Пахло свежим сырым мясом, овощами, рыбой. К счастью, ничего вонючего.

На бетонном полу, покрытом тонким тёмным налётом, стояли коробки, проволочные ящики, заполненные стеклотарой.

— За тобой «этот» гонится? — грузчик на ходу расставил руки в стороны, изображая качка.

— Ага, Гималай, запри за мной. Если «этот» рванёт за мной через подсобку, то это его немного задержит.

— Не волнуйся, сделаем, — грузчик уверенно подмигнул. Он открыл дверь, пропуская меня мимо себя.

Я выскочил на улицу, перебежал на противоположную сторону и уже не видел, как он схватился за длинный железный крюк с рукоятью и подтянул к дверному проходу целый небоскрёб из проволочных ящиков из-под стеклотары.

Глазам стало больно, и я невольно сощурился, разглядывая номер маршрута подъехавшего венгерского «Икаруса».

Новенький оранжевый автобус — гордость любого парка общественного транспорта в Союзе, с шипением распахнул все четыре двери.

Вскочив в последнюю дверь, я быстро прошёл к «гармошке».

Там, как правило, свободно, и меня не видно с улицы.

Диск внутри гармошки облюбован молодёжью. Пенсионеры побаиваются этого места.

Зимой слышен дьявольский хруст резиновой гармошки «Икаруса».

Совершенно заледеневшая площадка, «Икарус» — холодный транспорт, вовсе не выглядит привлекательной.

Иней, выступающий на чёрной резине от пола до потолка, иногда осыпается на поворотах.

Когда «Икарус» поворачивает, круглая платформа-диск вращается, а гармошка, разгибаясь с одной стороны, ужасно хрустит и скрипит. Кажется, что она вот-вот лопнет.

Платформа покачивается.

А потом, когда диск вращается в обратную сторону, гармошка сгибается. Хвост догоняет головную часть.

Двери закрылись. Автобус тронулся, я осторожно выглянул из окна и посмотрел на грузовой выход магазина.

Лёгкая улыбка коснулась моего лица. Мне нравится оставлять громилу в дураках.

Я представил, как Гоша где-то в тёмном коридоре запутался в проволочных ящиках с молочными бутылками, которые с грохотом падают и разбиваются.

Конечно, я вляпался в историю, и мои «заказчики» требовали, чтобы он меня всё время сопровождал.

Они хотели быть уверены в том, что я не выкину очередной фортель. Им важно меня контролировать. Я для них непредсказуем.

Пока таким и остаюсь. Кажется, мне удалось избавиться от хвоста.

Надо не забыть передать за проезд. Я пошарил в кармане брюк и нащупал там мелочь.

Автобус был полупустой, и я легонько коснулся плеча ближайшего пассажира:

— Передайте за билет, пожалуйста.

Монета начала перемещаться в руках пассажиров, пока не исчезла в жерле бело-голубого билетного компостера с круглой пластмассовой ручкой.

На плексигласовой прозрачной крышке были нанесены расценки трафаретом: «Проезд 5 коп. — 1 билет. Багаж 10 коп. — 2 билета»

Ко мне вернулся билетик. На нём напечатан шестизначный номер, я решил проверить цифры «на счастье».

Каждый советский школьник упражнялся в такой проверке во время поездок на общественном транспорте.

Есть две схемы поиска счастья: московская и ленинградская.

В московском случае нужно было сложить первые три цифры, получить сумму.

Затем последние три. Если суммы первых трёх и последних трёх цифр совпадают, то такой билет признаётся счастливым.