Адам Хлебов – Скорость. Дарьяльский дрифт (страница 44)

Мы подкатили к лагерю археологов, где между раскопами скифских курганов уже ютились ящики с раскопанными артефактами.

Дуремар, привычно чихнув выхлопом, заглох у самой палатки.

Я вылез из кабины, чувствуя, как бензиновый дух из карбюратора щекочет ноздри.

— Слушай, — начал я осторожно, пока Лёня рылся в ящике с инструментами, — может, всё же съездим к Зауру? У них в колхозе мужик шарит по этим К-126, говорят, знает, как свои пять пальцев…

— Да брось ты! — Лёня резко хлопнул крышкой капота, — я тебе рассказывал, как такой карбюратор с родной Волги ГАЗ-24 снял, там жиклёры на один пятьдесят пять против штатных один двадцать пять, ускорительный насос новый… — он уже с азартом выкручивал четыре гайки крепления воздушного фильтра.

— Просто поплавок где-то заедает, вот и смесь переобогащается.

Я молча наблюдал, как он снимает верхнюю крышку карбюратора. Лёня ловко подогнул регулировочный язычок, проверяя ход игольчатого клапана. Он взял толщиномер.—

Видишь? Зазор должен быть полтора мм, а тут все два! — он торжествующе тыкал грязным пальцем в механизм. — Вот почему на переходных режимах провалы!

Не хотелось его обламывать, но еще одна такая просадка, тогда придется ехать к карбюраторщику самому.

— Так, сейчас проверим, садись за руль, — Лёня закрутил последний винт и махнул мне рукой.

— Заводи!

Дуремар ожил с первого оборота. Стрелка тахометра замерла ниже единички — ровно, без подёргиваний.

Я несколько раз резко нажал на газ — двигатель отзывался без провалов.

— Ну, чё? Как? — Лёня вытирал руки ветошью, но в его глазах читалось напряжение.

— Вроде, как было. Счас проверю, закрой капот.

Я сделал пробный заезд вокруг лагеря.

На переходных режимах двигатель теперь работал ровно, но при резком сбросе газа с четырёх тысяч оборотов всё равно слышался лёгкий хлопок в глушителе — признак всё ещё неидеальной регулировки.

— Лучше, — осторожно сказал я, — но на соревнованиях, когда нужно будет рвать с места на полных оборотах…

— Да будет тебе! Поедем, как все! Думаешь, у них прям идеально обороты держит? — Лёня хлопнул по капоту, — главное — поплавковую камеру отрегулировал. Остальное — мелочи.

Вечерний костёр догорал, когда к нашей палатке неожиданно подошла сутулая белобородая фигура в потёртом свитере.

Профессор Ковалёв стоял, заложив руки за спину, и рассматривал Дуремара с таким видом, будто видел нашу машину впервые.

— Гебята, — произнёс он неожиданно мягко, — можно к вам на минуту?

Мы с Лёней переглянулись. Ещё несколько дней назад наш начальник орал, что из-за наших «мальчишеских безрассудностей и увлечения машинками» пропала его драгоценная тетрадь с наблюдениями и заметками по прошлой экспедиции.

— Проходите, профессор, присаживайтесь, — осторожно сказал я, уступая место на складном стульчике.

Профессор не сел. Он медленно обошёл УАЗ, постучал костяшками пальцев по крылу, заглянул в моторный отсек через Лёнино плечо, а потом неожиданно спросил:

— Кагбюгатог волговский?

Мой напарник аж поперхнулся:

— Да, а вы разбираетесь?

— К-126Ш, с увеличенными жиклёгами…

Лёня посмотрел на меня изумлённо, мол, ты тоже это слышишь?

Я улыбнулся и кивнул в ответ.

— Глушитель самовагили?

Профессор не переставал удивлять: «самоварить» на нашем сленге означало кустарно доработать или самостоятельно изготовить деталь.

— Самоварили? Вы и это знаете? Да. Немного посамоварили, — кивнул я, — чтобы обратка лучше шла.

Ковалёв вдруг улыбнулся — впервые за все время экспедиции.

— В 56-м году я на ГАЗ-69 по Памигу ездил. Без догог, — он провёл рукой по крылу, смахнув невидимую пылинку, — я тогда многое узнаг о машине, можно сказать, сам вот этими гуками собигал и газбираг её до винтика. Набиг шишек, как вспомню — так взгогну. Учить-то меня некому было.

Мы уважительно слушали.

— У вас ского согевнования?

Мы снова переглянулись. Лёня осторожно кивнул.

— Газгешаю, — вдруг сказал профессор. — Но с одним условием. Сейчас.

Он отошёл к своей палатке и вскоре вернулся. В руках он нёс флаг и логотипы Академии Наук СССР на клейкой бумаге.

— Вот, — протянул он мне круглые наклейки, диаметром сантиметров сорок, — эти достались мне с международного симпозиума археологов в Варне, держал до особого случая. Вот он и настал. Наклейте аккуратно, пусть будут на обеих дверях. Академия должна знать своих героев.

У Лёни кадык заходил ходуном.

— Академии Наук и Институту Археологии нужны достижения во всём. Попробуйте мне не занять первое место! Понятно? А то я весь ваш гараж разжалую в стажёры и на раскопки отправлю!

Он снова заложил руки за спину, развернулся и, насвистывая венскую мелодию вальса, зашагал в сторону своей палатки.

Когда профессор скрылся за пологом, мы с Лёней минут пять молча смотрели на наклейки.

— Ну что, гонщик, — наконец сказал Лёня, оттирая пыль и обезжиривая поверхность бензином. — Теперь мы официальные представители науки на колёсах. Давай сначала я, а потом у тебя отступ замерим.

Он уже отдирал защитный слой на наклейке.

Я осторожно примерил круг к левой двери:

— Главное, клей так, чтобы на поворотах ветром не сдуло.

Лёня фыркнул, но клеил свою половину с неожиданной тщательностью, разглаживая каждый миллиметр.

Когда работа была закончена, мы отошли на пару шагов.

Бело-жёлтый УАЗ с двумя яркими эмблемами Академии Наук выглядел… официально. Солидно. Почти что презентабельно.

— Знаешь, — Лёня вдруг засмеялся, — а ведь теперь если что-то сломаем или проиграем — это уже будет не наш позор, а всей советской науки!

Дуремар в свете костра с новыми наклейками выглядел ещё более внушительно.

Он и так выбивался из ряда, но теперь как будто из колхозного работяги превратился в учёного.

— Ну что, Дуремар, теперь у нас с тобой целых три задачи: не посрамить честь Археологии, не посрамить честь Академии наук.

— А третья — выиграть?

— Показать, что советская молодёжь плевать хотела на вороватых членов оргкомитета.

Теперь мне нужно выяснить, что такого произошло с профессором.

Я вспомнил, как Дзера обещала уговорить его на ралли. Похоже, что у неё получилось. Неужели они нашли и вернули тетрадь?

Я отправился к Марине.

— Тук-тук.

— Входите! — послышался голос начальницы лагеря.

Я наклонился и вошёл в палатку. Она сидела за столом, заваленным черепками и картами, и что-то яростно чертила в блокноте.