Адам Хлебов – Скорость. Дарьяльский дрифт (страница 43)

Я почувствовал, что ещё немного — и мы бы опрокинулись назад.

— Саня, Боже мой! Мы сейчас улетим назад! — орал, как исступлённый, мой штурман, когда Дуремар замер в нелепой позе на пару секунд.

Признаюсь, мне тоже в тот момент было страшновато. Разумом я понимал, что шлемы и каркас безопасности нас защитят, а вот на уровне инстинктов адреналина я хватил будь здоров.

Я мгновенно убрал ногу с газа и отжал сцепление.

— Фух… Я это запомню.

— Давай ещё раз, — сам предложил Лёня, когда мы немного успокоились и отошли от произошедшего.

Он это мотивировал тем, что нельзя заканчивать тренировку на неудаче. Иначе страх останется на всю жизнь.

Я согласился.

К вечеру мы прошли этот участок уже восемь раз.

В голове сложилась чёткая карта: вот здесь через пятнадцать метров будет скрытая выбоина — переносим вес на левые колёса.

Вот здесь на нейтралке, вторая и сразу газ. А ещё через два больших валуна отключить дифференциал на десять секунд.

Маленькие мелочи складывались в большую общую картину. Вернувшись в лагерь, я тщательно записал в блокнот ощущения от той тренировки и даже порисовал камни, машину и дорогу.

— Так, сегодняшний план, — Лёня развернул передо мной испещрённую пометками стенограмму. — Тот же маршрут, но проходим его как финальный спецучасток. Без ошибок.

Это наша третья тренировка на том же участке.

— Лёня, ты готов?

Дуремар рыкнул в ответ первым. Я включил первую передачу.

— Как пионер! Всегда готов! Только если обещаешь, что больше не будешь пробовать на машине исполнить сальто-мортале, — немного меланхолично и обречённо ответил мой напарник.

— Обещаю, — твёрдо заверил я.

Первые километры прошли на автомате — руки сами помнили каждое движение.

На опасном подъёме я держал ровно тридцать три км/ч — ни одного лишнего камешка не вылетело из-под колёс.

— Хрена себе, да ты его приручил, — удивлённо пробормотал Лёня.

— Не его. Себя.

На узком серпантине, где вчерашний Саша Каменев на Дуремаре еле пролез, сегодняшний шёл уверенно.

Я мысленно отмечал и узнавал каждую особенность дороги, будто читал знакомую книгу:

— Сейчас будет выбоина — переносим вес…

Лёня начинал пялиться в свою стенограмму:

— Тут этого нет!

— Знаю, — улыбался я, уже чувствуя, как машина плавно перекатывается через неровность, — внимание, поток ветра!

Ровно через три секунды, как и рассчитывал, в лобовое стекло ударил резкий порыв ветра.

В расщелине всегда ветер. Всегда!

Дуремар лишь слегка дрогнул, продолжая держать курс.

— Ты что, ветер тоже предсказываешь? — Лёня ухмыльнулся, — охренеть, ты гидрометцентр! Ты того? Шаманишь?

— Нет. Просто запомнил.

На выходе из поворота, где дорога казалась идеально ровной, я заранее подготовился к рыхлому грунту — слегка сбросил газ, позволив машине «вплыть» на опасный участок.

— Слушай, а если… — Лёня не успел договорить, как я уже повернул голову к нему, продолжая вести машину вслепую.

— Если что?

Спросил я его с зажмуренными глазами.

— Да ты сдурел, что-ли?.. глаза-то открой! Не пугай меня, Саня!

Я рассмеялся, но не стал признаваться, что уже несколько минут действительно ехал по памяти, проверяя, насколько точно тело запомнило каждую неровность дороги и соответствующие ей движения руля.

Лёня долго молчал. Потом сказал:

— Братан, прости, что вчера кричал. Я не знаю, кто ты — демон или ангел на этих дорогах, на чьей стороне воюешь, но в этих ралли я с тобой! До конца!

Он показал на мои посечённые стеклом руки. Никто, кроме него, не догадывался, что я получил эти царапины и шрамы в смертельной схватке в подъезде.

Марине и профессору Ковалёву я сказал, что лазил в двигателе Дуремара и случайно поцарапался.

Мне было приятно услышать такое от прожжённого водилы-шишиги, который проехал и Крым, и Рым, и медные трубы.

— Да ладно тебе, Лёнь. Че ты? Расслабься. Всё нормально. Я просто водила, такой же, как и ты.

— Ага… такой же…

Эх, Лёня, Лёня. Я тебе ещё не рассказывал, как я вертел с прибором всю мафию чёрных букмекеров и как всё КГБ гонится за мной из-за их же аферы с иконами.

А ты говоришь «ангелы и демоны» — тут, на Земле, по ходу, похлёстче схватки случаются.

Возвращаясь в лагерь, я ловил себя на мысли, что теперь чувствую дорогу не просто как водитель — как часть машины.

Каждый камень, каждый поворот, каждый коварный участок стали продолжением моей собственной памяти.

И только одно тревожило — этот чёртов карбюратор, который сегодня снова дал о себе знать лёгким подёргиванием на подъёме.

Но вслух я об этом не сказал. Не хотел портить настроение Лёне.

Ветер в горах, как всегда, знал больше нас.

Он шептал что-то в расщелинах, пока мы спускались к лагерю.

Я прислушивался к природе.

Он завывал, будто предупреждая меня: «Будь лучшим из лучших, будь внимателен, мы не прощаем ошибок. Нам пофиг на твоё КГБ. Мы вечны, а они нет.»

До лагеря оставалось совсем чуть-чуть. Может, километра полтора, а может, и того меньше.

Дуремар внезапно кашлянул выхлопом.

— Что за бодяга? — в сердцах поинтересовался Лёня.

Мотор работал неровно — на подъёмах начинал захлёбываться, как старый алкоголик после запоя, а при резком сбросе газа и вовсе глох с обидным «бух-бух-бух».

Я чувствовал каждый провал в работе двигателя — стрелка тахометра дёргалась, как в лихорадке, падая с трёх до полутора тысяч оборотов, когда я совсем немного добавлял газа.

— Опять этот чёртов К-126Ш капризничает, — пробормотал Лёня, наблюдая за дёргающейся машиной, когда я убираю ногу с педали газа. — Надо бы проверить уровень топлива в поплавковой камере.

— Может, лучше, пока есть время, съездим к карбюраторщику?

Лёня, не отрываясь от блокнота с расчётами углов зажигания, лишь махнул рукой:

— Да ладно тебе, просто жиклёры засорились. Сейчас почистим, отрегулируем качество смеси — и будет как новенький.