Адам Хлебов – Скорость. Дарьяльский дрифт (страница 36)
Я прикрыл локтями лицо и зажмурил на мгновение глаза, чтобы уберечь их от осколков. Темнота.
А потом влетел в подъезд и угодил коленом в челюсть одного из преследователей, опрокинув его бездыханное тело на спину.
В ушах стоял звон разбивающегося стекла.
Первое, что ударило в нос — запах пыли, смешанный с железным привкусом крови во рту.
Воздух был тяжёлым, словно пропитанным электричеством перед грозой.
Где-то в подъезде хлопнула дверь — я не смотрел в ту стордеону, обернулся. Не было времени.
Второй, не обращая на меня внимания, бежал за Дзерой. Я бросился за ним.
Он проворно свернул за угол в длинный коридор, окутанный полумраком.
Где-то в подъезде хлопнула дверь — я не смотрел в ту сторону, обернулся.
Впереди, у крайней по счёту двери справа, мелькнул силуэт.
Дзерасса.
Её лицо бледное, глаза широко раскрыты — в них читался не страх, а ясное, холодное понимание, что нужно выбираться.
Она прижалась к стене и что-то судорожно искала в недрах своей дамской сумочке.
Наконец она вытащила складной нож средних размеров, отбросила сумку, раскрыла его и выставила перед собой.
В этот момент она была прекрасна. Её нахмуренные брови подчёркивали глаза, сверкающие яростью.
Черты лица на мгновение расслабились. Она увидела меня.
Спина преследователя неожиданно начала разворачиваться, он всё же решил сначала разобраться со мной.
Дальше по коридору тупик. Дзере бежать некуда.
Похоже, что я не разглядел его там на дороге как следует.
Передо мной возникла целая гора.
Высокий, широкоплечий, но не грузный.
Движения — как у большого кота: плавные, без лишнего напряжения. Его глаза были пусты. Ни злости, ни азарта — только работа.
— Идиот, не лезь не в своё дело! — он сказал это с каким-то незнакомым акцентом.
Его голос прозвучал глухо, будто сквозь вату.
Я не ответил. Моё сердце билось ровно, но каждая мышца была натянута, как тетива. В ушах — приглушённый звон. Нет, не от разбитого стекла.
Я знал этот звук. Так бывает перед входом в ринг.
Он стоял в трёх шагах. В узком коридоре, постелен дешёвый советский линолеум с мытищинского завода.
Справа — дверь в квартиру, слева — тоже. За его спиной, за Дзерассой окно. Один выход, который за спиной меня.
Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это не страх — расчёт.
Мой противник не спешил. Он изучал меня так же, как я его. В руке клинок.
Его взгляд скользнул вниз — к моим рукам, к ремню, к ногам. Искал слабое место.
Я сделал микроскопический шаг влево.
Его пальцы дрогнули.
Сейчас.
В следующее мгновение он рванулся вперёд.
Время застыло.
Его нож сверкает — тонкая полоска света, прочертившая воздух.
Я едва успеваю отклониться, почувствовав, как лезвие чиркнуло по одежде. Холодок скользит по коже, но боли нет.
В голове заиграла песня Лещенко. За спиной у громилы раздаётся резкий вдох — Дзерасса.
Не крик, не предупреждение, просто короткий, сдавленный звук.
Я не вижу её лица, но знаю: она переживает за меня, замерла у стены, пальцы впились в рану, глаза — два тёмных пятна в полумраке.
От того и этот вздох. Но он меня бодрит.
Противник не даёт передышки. Его второй удар идёт снизу — быстрый, как кобра.
Я отскакиваю назад, пяткой натыкаюсь на стопку книг. Кто-то выставил излишки своей библиотеки в коридор.
Тело само находит выход: рука хватает первую попавшуюся вещь — толстый фолиант в кожаном переплёте.
Удар!
Книга раскрылась. Страницы мелькают, как стая испуганных птиц.
Этого времени хватает, чтобы засадить ему ногой снизу в пах.
Тут не до джентльменства, передо мной профессионал, хладнокровный убийца.
На миг нападавший ослеп — я увидел, как его веки рефлекторно дрогнули.
Но он был сделан будто из стали.
Если он и чувствует боль, то не показывает.
Только сомкнутые на секунду веки свидетельствуют о том, что он что-то ощущает.
Я не теряю времени.
Сейчас, уважаемый.
Почти одним ударом наотмашь вламываю ему тяжёлой книгой в лицо, а потом, продолжая движение, выбиваю нож из его рук.
Два глухих хлопка. Художественная литература на такое обращение с собой не рассчитывала.
Переплёт распадается, страницы разлетаются.
Громила отшатывается в сторону, но не падает.
У него рассечение. Ну хоть так. Капли крови сочатся с его брови, растеклись по скуле.
Его глаза на секунду встречаются с моими — и в них нет ни боли, ни злости.
Только холодный расчёт. Скорее даже горечь от того, что раньше меня не прирезал.
Он ответил мгновенно.