Адам Хлебов – День Советского Сурка (страница 3)
Настил мокрый и скользкий, как лёд.
Коля стоит на коленях и тянется к Максиму, но не может дотянуться — его руки слишком коротки, он боится, что сорвётся сам.
Максим висит над водой. Под ним — река.
— Держись! — кричу я, но голос заглушает ветер.
Я падаю на колени рядом с Колей и хватаю Максима за запястье. Он тяжёлый, мокрый, его руки скользят. Я чувствую, что моя хватка слабеет.
Максим поднимает на меня глаза — я вижу в них страх.
— Я не умею плавать, — говорит он, и голос у него тихий, почти безразличный, как у ребёнка, будто он уже смирился.
— Держись, — говорю я. — Держись, не смей отпускать! Сука!
Я держу его руку изо всех сил. Чувствую, как мышцы горят, как руки немеют, как подошвы скользят по мокрому настилу.
Коля хватает его за вторую руку, и вместе мы тянем. Дождь заливает глаза, Максим пытается перехватить выше, но срывается и летит вниз в реку.
Я поворачиваю голову и вижу Верховенского. Он стоит внизу, у основания лесов, и смотрит на нас снизу вверх.
В руках у него пожарный багор.
Счёт идёт на секунды, я прыгаю в воду за Максимом в одежде и обуви.
Погружаюсь в мутную воду, видимость нулевая, чувствую, как течение сносит меня под мост.
Шарю под водой руками, ищу Максима, если сейчас не найду, то всё…
И вдруг касаюсь непонятно чего. Волос? Одежды? Сразу перехватываю второй рукой. Кажется, это его ворот!
Тяну на себя, свободной рукой и ногами гребу вверх! К поверхности.
Только моя голова появляется над водой, как чувствую, что Максим хватает меня двумя руками и тянет вниз.
Я даже не успеваю набрать воздуха, такое ощущение, что стенки лёгких просто слипаются.
Сука! Он не даёт мне вынырнуть! Его действия бессознательны. Максим не контролирует себя.
Мы поднимаем целый водоворот, речная вода пенится и взбивается от нашей борьбы.
Пытаюсь отцепиться от него, чтобы перехватить под водой, но он намертво прижимает меня и вдавливает грудную клетку.
У меня один шанс из миллиона: скидываю с себя верхнюю одежду так, что она остаётся в руках у Максима.
Сам уже обессиленный заныриваю ему за спину, хватаю сзади за волосы и снова гребу вверх. Воздуха нет совсем.
Сил тоже.
Но внезапно, оказавшись у поверхности, прямо перед носом вижу протянутый багор.
Пётр стоит на берегу, перед тем как снова уйти под воду, умудряюсь зацепить строительный жилет за крюк на багре.
Верховенский тащит бездыханного Максима к берегу, я ухожу под воду.
Срываю штаны, ботинки, тянущие вниз.
Сознание мутнеет, но теперь меня никто не тащит на дно, и есть вероятность, что я сумею оттолкнуться от дна. Его всё нет и нет.
Тогда из последних сил делаю гребок — тело медленно поднимается к поверхности.
Выныриваю, и последнее, что вижу, это как Верховенский стоит на берегу, опершись на багор, рядом на коленях стоит Максим.
Верховенский смотрит мне в глаза и улыбается. Он не собирается протягивать мне багор. Машет ручкой, как бы на прощание.
Я погружаюсь в темноту.
Глава 2
Почитайте газету
Гимн Советского Союза врывается в моё сознание как звук сотен иерихонских труб!
Я не понимаю, где я, не понимаю, что со мной происходит.
— Союз нерушимых республик свободных, сплотила навеки Великая Русь…
Поёт с металлом в голосах объединённый мужской и женский хор.
Мелодия та же, что и у нашего российского гимна, — торжественная, тягучая, с медными трубами и ударными, будто вдавливает меня в подушку.
Гимн проистекает откуда-то сверху. Давит на барабанные перепонки!
— Единый, могучий Советский Союз!…
Я открываю глаза и вижу потолок.
Белый, с едва заметной трещиной, которая идёт от угла к люстре.
А дальше понимаю, что лежу голый, под простынёй.
Простыня — грубоватая, колючая, пахнет свежестью и «Белизной», прямо как в детстве у бабушки.
Я провожу рукой по телу, голове, плечам — сухой, целый, без ран.
Но кожа будто сохранила тот холод, который я чувствовал в воде.
Рывком сажусь в кровати.
Сердце дико колотится. Я оглядываюсь по сторонам и не понимаю, где нахожусь.
Первая мысль — морг. Серые стены, белый потолок, жёсткая кровать, простынь…
Но я вижу жалюзи на окне — металлические, местами помятые, такие сейчас уже и не производят, хрен найдёшь.
В комнате царит полумрак.
Сквозь помятости пробивается солнечный свет, режет темень помещения полосами, и свет даёт надежду на то, что меня всё-таки спасли.
Меня всё-таки не бросили, и Верховенский просто поехал за помощью, которая подоспела вовремя.
Гимн продолжает играть.
Я поворачиваю голову на звук и вижу на стене странный предмет.
Он выглядит как пластиковый прямоугольный динамик с чёрным корпусом и белой лицевой панелью. На ней — единственный орган управления: усечённая конусообразная пирамидка, расширяющаяся кверху.
Такая же белая, с продольными антискользящими полосками на поверхности.
Ага — шляпка-регулятор.
Я не знаю, как эта хреновина называется. Я такого никогда не видел.
Гимн звучит:
— В победе бессмертных идей коммунизма…
Я встаю, прикрываясь простынёй, тянусь к этому прибору, дотрагиваюсь до шляпки и поворачиваю её — сначала вправо, потом влево.
Звук становится громче: