Адам Хлебов – День Советского Сурка (страница 2)

Никто не хочет терять работу и деньги. Всем нужно кормить семьи.

Верховенский — сынок начальника, себе дороже с ним спорить.

Он снова поворачивается ко мне:

— Короче, ты, — Верховенский тычет в меня пальцем, — с этой минуты снят с участка, уволен.

Я поднимаюсь из-за стола. Напугал ежа голой жопой. Мне плевать на его слова. Смотрю ему в глаза:

— Пётр Степанович, вы не можете снять меня. Нужно оформлять приказом в управлении. Пока вы мне приказ не покажете, не выпущу людей на леса. Хоть нож к горлу приставляйте.

Меня не так-то и просто отстранить от работы, а тем более уволить

Верховенский бледнеет от злости. И я вижу — его трясёт. Он понимает, что я прав, сжимает кулаки, делает шаг назад, смотрит на часы.

— Хорошо, — говорит он вдруг тихо, почти ласково. — Будет тебе приказ. А сейчас я без приказа решу вопрос. А ты — сиди и смотри.

Он поворачивается к рабочим из моей бригады:

— Мужики, тем, кто выйдет прямо сейчас, плачу месячную зарплату за сегодняшнюю смену. Наличными.

Двое молодых, Коля и Максим, поднимаются на ноги.

Я смотрю на них. «Старики» хмуро молчат, но дураков среди них нет. Все понимают, что это авантюра Верховенского.

— Стоять, — говорю я.

— Кириллов, — Верховенский перебивает, — ты забыл, кто здесь начальство. Завали ебало.

Коля и Максим берут каски. Они виновато смотрят на меня.

— Всё нормально, Нилыч, — говорит Коля. — Мы быстро обернёмся. Ничего не случится.

— Что, совсем сдурели? — говорю я. — Двадцать пять метров.

Они в нерешительности застывают.

— Парни, месячный оклад за пару часов работы…

— Ты же пацанов загубишь! — я начинаю закипать.

— Завали ебало!

Я встаю с места, чтобы врезать в эту мерзкую рожу, но «старички» преграждают мне путь и оттаскивают от Верховенского.

— Человек — царь природы. Не нужно бояться какого-то дождика, Кириллов. Потом спасибо скажешь, я тебе уроки мужества даю!

Я не двигаюсь с места, меня держат.

Петечка уже повернулся к Максу и Коле.

— Смелее, парни! Не впервой! — усмехается Верховенский. — Наши отцы и деды строили и в дождь, и в стужу. Целую страну отстроили. Неужели мы хуже?

Коля и Максим выходят из бытовки, ветер такой сильный, что они с трудом затворяют за собой дверь.

Бригада молчит. Я слышу только, как мужики переступают с ноги на ногу, в бытовке скрипят половицы.

— Ну, — говорит Верховенский, и в голосе его звучат победные нотки, — вот и всё. Видишь, Кириллов? Ты им не нужен. Они сами выбрали деньги и работу.

Я не отвечаю. Бесполезно. Он круглый идиот.

Ему нравится чувствовать власть над людьми, показывать, «кто тут главный».

Пример двадцатипятилетнего морального урода, с папиным мерседесом и влиянием, дутым самомнением.

Он подходит к столу, берёт мой наряд-допуск, просматривает его, бросает обратно.

— До двадцати ноль-ноль, — говорит он, щурясь. — Два часа. Твои пацаны всё успеют.

Я смотрю на него и молчу.

Верховенский садится напротив меня, закидывает ногу на ногу, засовывает руки в карманы своей дорогой куртки и смотрит на меня с лёгкой, почти дружеской улыбкой.

— Ты знаешь, Кириллов, — говорит он теперь другим тоном — тише, почти доверительно, — я ведь тебя не хочу увольнять. Ты неплохой мастер. Ты качественно работаешь. Проблема в том, что ты — не командный игрок. Ты одиночка. А мне нужна команда. Если ты не можешь подчиняться — ты становишься лишним. Понимаешь?

Я не отвечаю.

— Я, может, ещё передумаю тебя увольнять, — продолжает он, упиваясь властью. — Я посмотрю на твоё поведение.

— Верните людей, Пётр. Не дай бог что-то случится.

Верховенский кривится. Ему не нравится такой поворот.

— Не случится, — говорит он. — Ты дуешь на молоко, Кириллов. Ты вечно накручиваешь себя. Это твой недостаток — ты всё измеряешь, просчитываешь, боишься. А надо просто брать и делать.

Я смотрю на часы. 18:15. Слышно, как ветер гуляет между стальными балками.

Где-то стучит молоток — Коля усиливает крепления, Максим стоит рядом, подаёт ему инструмент.

Жестянка на крыше дребезжит от порывов ветра.

— Что, сыкотно? — Верховенский самодовольно улыбается. — Не переживай, всё под мою ответственность…

Максим и Коля уже работают под мостом прямо над речкой.

Теряю счёт времени. Не знаю, сколько прошло времени — может, минут десять, а может, полчаса.

Снаружи раздаётся крик. Мне кажется, что я слышу звук, похожий на удар, — что-то тяжёлое бьётся о металл.

Я встаю и быстро иду к двери. Ветер распахивает её передо мной, и я выхожу наружу.

Ливень стоит стеной.

Мост напоминает огромное серое, мокрое чудовище.

Леса скрепят, каждая балка вибрирует под натиском непогоды. Ветер гуляет по конструкциям, на которых я ищу взглядом двоих рабочих.

И вдруг вижу их на самом нижнем ярусе. Коля стоит, держится за перила, но даже отсюда видно мертвецкую бледность его лица.

Он протягивает руку своему товарищу, который сорвался с настила.

Максим висит на руках, теперь держится только за скользкий металлический брус.

Почему без страховки? Верховенский — урод!

Бегу и не чувствую ни дождя, ни ветра, ни холода. Добираюсь до лесов, которые скрипят и раскачиваются под моими ногами.

Я слышу, как Верховенский что-то кричит мне вслед про увольнение, про то, что я нарушаю приказ.

— Ты, Кириллов, — орёт он, — будешь отвечать. Ты нарушил приказ. Я запретил вам всем выходить на леса! Вы сами полезли, сами рисковали. Я снимаю с себя ответственность. Ты будешь уволен!

Вот урод! Переобулся в воздухе и подставил меня! Он прекрасно понимает, что формально я всё ещё начальник участка и отвечаю за людей.

Ну и чмо!

Я не оборачиваюсь, мне не до его игр.

Наверху на лесах — всё плохо.