Адам Базарский – Союз обреченных (страница 2)
Он с силой оттолкнул кружку с остывшим кофе. Та глухо звякнула о столешницу.
— Да чтоб вас… — пробурчал он своим тонким, почти насмешливым голосом, который на фоне его туши звучал особенно криво.
Воспоминание врезалось резко и неожиданно.
Утро. Обычное, серое. Он выруливает со двора, ворота лениво расползаются. Двигатель китайского кроссовера урчит ровно. Никакой драмы. Жена, Айгуль, опаздывает на работу, быстро выходит из дома к машине.
И тут — на тебе. Из соседнего двора выстреливает комок злобы и мышц — соседский питбуль. Вылетает, как снаряд, лишенный предохранителя. Лай режет утренний воздух, словно стекло по металлу.
— Твою мать… — только и успевает выдохнуть Бык.
Дальше — чистый инстинкт. Он выскакивает из машины, дверь хлопает. Сердце колотится где-то в горле, адреналин затапливает сознание. Рука сама идет вниз, пальцы находят рифленую рукоять, выдергивают «Глок» из кобуры одним движением — чисто, четко, как на сотнях тренировок.
Собака уже в паре метров от жены. Секунда. Меньше.
Первый выстрел — мимо. Пуля выбивает крошку из асфальта. Второй — снова мимо. Пес виляет, как бешеный. Третий — опять в пустоту.
— Стоять, сукааа! — срывается у него. Голос тонкий, почти визгливый — от этого звучит еще злее.
Четвертый выстрел. Попадание. Мир обрывается. Собака перекатывается сальто и валится на бок, яростный лай переходит в жалобное скуление. Пуля разорвала внутренности, из выходного отверстия хлещет яркая кровь.
Кислый запах пороха ударил в нос. Бык стоит в ступоре, оглушенный собственными выстрелами. Одна мысль: «Попал…» Грудь ходуном, пистолет все еще в руке, но палец уже убран со спускового крючка. Накатила волна паники — тягучая и горячая.
Жена визжит. Ее крик срывается в истерику, как из дешевого фильма ужасов. Она медленно оседает на асфальт, закрывая лицо руками.
Только тогда Бык чуть приходит в себя. Адреналин отступает рывками, оставляя после себя злость. Грязную, вязкую. Не на собаку — на все сразу. На соседа, который не уследил за псом. На себя — за три позорных промаха. На этот чертов мир, где все может поехать боком за одну проклятую секунду.
Он смачно сплевывает, убирает оружие в кобуру резким движением и пытается изобразить безучастный вид. И вот теперь, в кабинете, эта сцена крутится снова и снова, как навязчивая песня.
Четыре выстрела. Три — в никуда.
— Красавчик, — цедит он себе под нос, криво усмехаясь. — Бестолочь. Позор.
Сушняк в горле только усиливается.
Сосед у Быка был из тех, кто входит в комнату раньше, чем открывает дверь. Лет под пятьдесят, лицо налитое, красноватое, будто постоянно слегка обижен на весь мир. Губы в привычной брезгливой складке «мне все должны». Живот — как отдельный персонаж, всегда впереди. Голос громкий, резкий, с хрипотцой человека, который привык не объяснять, а давить. Бык про себя дал ему кличку Горлопан.
Горлопан занимал жирную должность в местной конторе, крутился при мэрии. Ни для кого не секрет, что честно разбогатеть на его месте было бы сложновато. Бык с ним иногда пересекался у ворот, кивал сухо, без улыбки. Тот отвечал с напускной важностью, будто делал одолжение, что вообще заметил соседа-мента.
Двор у Горлопана всегда жил шумно. Два его сына катались на раздутых джипах с тонированными стеклами. Музыка орала так, что стекла в окрестных домах дрожали. Те же наглые лица, те же хамские повадки. Бык их не переваривал. Терпел — да. Но внутри держал эту ненависть, как тяжелый камень в кармане.
И вот сейчас Горлопан вылетает из своего черного «Крузака». Лицо перекошено, глаза налиты кровью, шаг быстрый, тяжелый.
— Ты что творишь, а?! — орет он на ходу. — Совсем одурел, стрелять начал?!
Подлетает ближе. Запах дорогого табака и утреннего перегара бьет в нос.
— Я бы сам пса отогнал! Ты че, герой, бля, нашелся?!
Голос давит, лезет в уши, как дрель в бетон. Он говорит громко, демонстративно, будто перед невидимой толпой.
А Бык стоит напротив и молчит. Глаза холодные, лицо каменное. Пистолет уже в кобуре, но внутри еще сидит тот короткий, острый момент. В этой тишине между его молчанием и чужим ором становится понятно: столкнулись два мира. Один — который орет и уверен, что все можно решить деньгами и связями. И второй — который молча стреляет, когда считает, что говорить уже поздно.
Перед ним стоял не просто крикливый мужик с пузом и «Крузаком». Перед ним стоял родной брат мэра города. А это совсем другая физика, где даже воздух гнется иначе.
Бык медленно выдохнул, стараясь задавить остатки адреналина. Сжал челюсть так, что скулы побелели. Впервые за долгое время в его голосе не было ни давления, ни холода — только неровность и унижение.
— Прости, братан… — сказал он, чуть запинаясь, будто слова были чужими. — Непонятка вышла. Я на адреналине был. Все на автомате. Не успел подумать. Прости.
Слова звучали криво, чужеродно. Как если бы скала пыталась извиняться шепотом.
Но Горлопан не сбавил. Шагнул ближе, ткнул пальцем в грудь Быка.
— Балбес! Ты вообще соображаешь?! А если бы в кого-нибудь попал?! Тут же люди, дети!
Он размахивался словами, как кувалдой.
— Я тебя на зоне сгною! Ты кто вообще такой?! Давай, вызывай своих ментов! Разбираться будем!
Бык стоял молча. Внутри поднималась привычная волна — та, что обычно заканчивалась быстро и жестко. Но сейчас он ее душил. Любой лишний шаг — и он подставит весь отдел. Себя. Все, что у него есть.
И это злило сильнее, чем крики напротив. Сильнее, чем утренний выстрел. Сильнее, чем три позорных промаха.
В итоге все схлопнулось так же быстро, как и вспыхнуло. Бык отошел в сторону, достал телефон, коротко бросил пару фраз начальству. Цепочка пошла вверх: звонок, еще звонок — и где-то на уровне высоких кабинетов вопрос решился в его пользу.
Через несколько минут Горлопан уже не орал, только злобно сопел, бросая последние слова в пустоту. Разошлись. Будто ничего и не было.
Бык молча сел за руль, завел двигатель. Руки еще подрагивали, но лицо уже стало прежним, каменным.
Он отвез жену до торгового центра. Всю дорогу поливал трехэтажным матом «этого жирдяя». Жена молчала, глядя в окно.
День пошел вязкони туда ни сюда. В отделе он просидел до обеда, уткнувшись в бумаги, но толку ноль. Мысли возвращались к утру, крутились, цеплялись за детали. Четыре выстрела. И мерзкий визг жиртреса.
После обеда он сорвался. Просто встал и уехал. Сауна, постоянная проститутка Элеонора, бутылка за бутылкой. Постепенно пьянея, он забылся. Вечер размазался, стал мутным.
Домой вернулся ближе к полуночи. Квартира встретила тишиной и холодным светом луны. Рухнул на диван, долго лежал, глядя в потолок.
А утром — снова работа.
И вот он опять сидит в кабинете, с тем же сушняком, с тем же гулом в голове, и прокручивает все по кругу.
Бык скрутил крышку с бутылки минералки и высушил пол-литра одним заходом. Холод прошел по горлу, но легче не стало. Только яснее.
Он уставился в стол. Пальцы сами отбивали короткий, злой ритм. И где-то между ударами всплыла мысль, неприятная, как заноза: «А я ведь никто».
Должность — вывеска. Сегодня есть, завтра сняли. Система не держит людей, она держит места.
Ему хотелось другого. Не кабинета и не машины. Другого воздуха. Жить, не оглядываясь, кто чей брат, кому звонить, если запахло жареным. Уехать. С концами.
Память подкинула лето. Лайнер, белый, как таблетка от всех проблем. Италия, Испания, Португалия — города, где люди разговаривают, а не давят. Улицы, по которым он шел с женой. И на секунду показалось, что жизнь может быть не про выживание, а про обычную нормальность.
Он тогда подумал: вот туда бы. Чтобы дети выросли там, где фамилия — это просто фамилия, а не пропуск или приговор.
И в ту же секунду поднималась другая волна. Он ненавидел тех, кто наверху. Богатых, с властью. Боялся и ненавидел. Потому что видел, как это работает изнутри: сегодня ты полезен — прикрывают, завтра стал неудобен — стирают.
Парадокс резал по живому: он сам был частью этой машины. В форме, с кабинетом. Но настоящую силу мог применить только вниз. Туда, где никто не ответит. Туда, где можно давить, срывать злость, выпускать пар.
И каждый раз, когда злость уходила, оставалось поганое ощущение: его самого где-то глубоко внутри давно прижали к стене и сказали: «Стоять».
Он провел ладонью по лицу, будто стирал пыль. В кабинете было тихо. Компьютер жужжал, как равнодушный свидетель. Бык выпрямился, взял ручку, открыл папку. Рабочий день никто не отменял.
В дверь постучали для приличия и, не дожидаясь ответа, открыли. Вошел Шотен. Худой, вытянутый, как телеграфный провод. Лицо ухоженное, почти глянцевое, и привычная улыбка — слишком мягкая, слишком удобная. Легкий перегар шел за ним шлейфом.
— Здрасьте, Маке… — тихо, с наклоном головы.
Он прошел к столу, сел аккуратно, вытащил планшет и начал листать, не поднимая глаз.
Бык посмотрел на него коротко, тяжело. Ничего не сказал. Только кивнул еле заметно.
Шотен прочистил горло и заговорил увереннее, но с той же осторожной интонацией:
— По группе абайских… отработали. Схема сработала. Наши вышли на контакт, спровоцировали. Девку ихнюю жестко потрепали, испортили товарный вид. Та пожаловалась сутенеру-водителю. Тот приехал. Погремушка — Лизун.
Он на секунду поднял глаза, проверяя реакцию. Бык сидел и дышал ртом, его мутило.