Адам Базарский – Небула. Протокол Сафий 2 часть (страница 2)

— Хочу боксировать.

Рей хмыкнул. Оглядел Алекса с головы до ног — медленно, без стеснения. Худой, длинный, руки болтаются как плети, коленки торчат. Подбородок острый, скулы широкие — хорошая кость, это Рей отметил сразу. Глаза ясные, смотрят прямо, не бегают.

— Ты ж дрищ, — сказал Рей. — Соплей перешибешь, и дух вон.

— Знаю.

— А зачем пришел тогда?

Алекс замялся. Он не знал, как объяснить. Как объяснить чужому мужику, бывшему боксеру, что ты прочитал книгу про Али и не можешь спать уже неделю? Что в груди что-то зудит и требует выхода? Что страх, с которым ты прожил тринадцать лет, вдруг стал невыносимым?

— Не знаю, — сказал он честно. — Просто хочу. Попробовать.

Рей сложил газету, встал. Он был огромный — под метр девяносто, с плечами, как дверной проем, и руками, похожими на два окорока. Подошел к Алексу, тронул его за плечо — не сильно, но ощутимо.

— Бокс — это не кино, — сказал он. — Это боль. Это синяки. Это кровь из носа каждую неделю. Это когда ты устаешь так, что не можешь поднять руку, а тебе говорят: еще десять раз. Ты готов к этому?

— Не знаю, — снова сказал Алекс. — Но хочу узнать.

Рей долго смотрел на него, и что-то в его лице изменилось — то ли одобрение, то ли просто воспоминание о себе самом тридцать лет назад, когда он, такой же тощий и голодный, пришел в старый зал в Окленде.

— Ладно. Разминка. Пять кругов по залу. Потом посмотрим.

Алекс пробежал пять кругов, и его вывернуло в углу, прямо на старый мат. Рей стоял рядом и даже бровью не повел.

— Ничего. Со всеми бывает. Завтра придешь — будет шесть кругов.

Он пришел завтра. Потом послезавтра. Потом каждый день — шесть дней в неделю, кроме воскресенья, потому что по воскресеньям Рей ходил в церковь, а потом пил пиво и смотрел бейсбол. Воскресенье было выходным, но Алекс все равно делал зарядку дома — отжимался от пола, качал пресс, работал над дыханием. Мать заметила перемену, но ничего не сказала — только однажды, когда он после тренировки рухнул на диван, погладила его по голове и сказала: «Ты стал сильнее». Это была самая большая похвала в его жизни.

Рей гонял его беспощадно. Первые полгода — никакого спарринга, только база. Скакалка — час в день, до кровавых мозолей на ступнях. Бой с тенью перед зеркалом — Рей стоял сзади и поправлял каждое движение: «Локоть выше! Подбородок опусти! Не тяни плечо!» Мешок — три раунда по три минуты, и горе тому, кто опускал руки в конце раунда. «Ты устал? — орал Рей. — Хорошо! Вот тут-то ты и получаешь в голову! В конце боя бьют сильнее всего, потому что ты уже не защищаешься! Не смей опускать руки!»

Алекс не опускал. Он падал без сил, но руки держал. Он был послушным учеником — не из страха перед Реем, а из уважения к тому, что Рей делал. Старый боксер не брал с него денег первые полгода — видел, что у парня нет. «Расплатишься потом, — говорил он. — Когда станешь чемпионом, купишь мне пива». Алекс кивал и продолжал работать.

Через восемь месяцев Рей впервые поставил его в спарринг. Противник — парень постарше, лет семнадцати, коренастый, с быстрыми руками и неприятной ухмылкой. Звали его Маркус, он тренировался с детства и уже пару раз выигрывал юниорские турниры. Рей свистнул, и они сошлись в центре ринга.

— Работаем, — сказал Рей. — Легкий контакт. Без добивания. Покажи, чему научился.

Алекс помнил этот бой до мельчайших деталей. Как горели лампы под потолком — слепили, если смотреть прямо. Как Маркус двигался — легко, пружинисто, словно танцевал. Как он ударил первый раз — джеб в голову, быстрый, почти неуловимый. Алекс не успел среагировать, и кулак прилетел ему в лоб. Голова дернулась, во рту появился вкус крови — прикусил губу.

Второй удар пришел в корпус. Он сложил Алекса пополам — дыхание перехватило, перед глазами поплыли красные круги. Маркус не бил сильно, он работал на технику, но Алексу и этого хватало. Он понял, что проигрывает вчистую — не может ни защититься, ни контратаковать. Третий удар должен был прийти в голову, и Алекс уже видел его — апперкот, медленный, как в учебнике. Тело сработало раньше мозга. Он ушел в сторону, и кулак Маркуса просвистел мимо уха, едва не задев.

— Хорошо! — крикнул Рей. — Еще!

Алекс не выиграл тот спарринг. Он проиграл его всухую, пропустил еще с десяток ударов, но на лице его сияла улыбка. Он увидел третий удар. Увидел и ушел. Впервые в жизни он не просто терпел, а управлял ситуацией.

Когда спарринг закончился, он подошел к Рею. Тот пил воду из бутылки, ухмыляясь в усы.

— Ну, что скажешь? — спросил Алекс, тяжело дыша.

— Скажу, что ты не безнадежен, — ответил Рей. — Большинство ломаются после первого. Ты не сломался. Это хорошо. Но не обольщайся — ты пока что мешок. Просто мешок, который умеет уворачиваться. Будем работать.

Они работали. Дни складывались в недели, недели в месяцы, месяцы в годы. Алекс рос — не только в смысле бокса. Менялась походка, менялся взгляд, менялось то, как он держал голову. Он перестал сутулиться. Плечи расправились, подбородок поднялся. Он начал смотреть людям в глаза — не с вызовом, а спокойно, прямо, как смотрит человек, который знает, что может за себя постоять. Одноклассники заметили это и отреагировали каждый по-своему: кто-то зауважал, кто-то стал сторониться, кто-то попытался проверить, не зазнался ли. Пару раз приходилось драться — не в зале, а на улице, серьезно. Он не искал эти драки, но и не убегал. Бил жестко, но без жестокости — ровно столько, сколько нужно, чтобы от него отстали. После второго раза проверять перестали.

Учителя тоже заметили перемену. Миссис Родригес однажды спросила его после урока: «Алекс, что с тобой произошло? Ты стал другим». Он пожал плечами: «На бокс записался». Она подняла брови, но ничего не сказала — только кивнула, словно поняла что-то, чего он сам еще не понимал.

К семнадцати годам Алекс Смит-младший превратился в того человека, которым хотел стать, когда читал книгу про Али. Высокий, метр восемьдесят пять, с широкими плечами пловца и узкой талией, с лицом, которое девочки в школе называли «интересным» — не красивым в классическом смысле, но запоминающимся. Скулы, доставшиеся от матери, острые и высокие. Глаза темные, с тяжелыми веками, как у отца — он помнил это по фотографиям. Улыбка редкая, но открытая, и когда он улыбался, становился похож на мальчишку, каким был когда-то.

В школе он теперь сидел не на последней парте, а на третьей от окна — ближе к центру, но все еще с хорошим обзором. На переменах не прятался в библиотеку, а стоял с остальными у входа, иногда перебрасывался шутками с парнями, иногда просто слушал. Шутки у него были негромкие, но точные — он научился замечать смешное в обыденном и говорить об этом коротко, без лишних слов. Люди смеялись.

Дома все было по-прежнему. Карен работала, уставала, проверяла тетради за кухонным столом. Алекс помогал — мыл посуду, выносил мусор, два раза в месяц ходил с ней в прачечную и таскал корзины с бельем. Они жили тихо, но теперь в этой тишине не было напряжения. Алекс больше не боялся — ни за себя, ни за нее. Он знал, что может ее защитить. От кого — он не думал, но само знание давало покой.

Страх ушел. Не совсем — полностью страх не уходит никогда, если ты не идиот, — но перестал быть хозяином. Раньше страх сидел где-то в животе и диктовал, что делать: опусти глаза, промолчи, не лезь, отойди. Теперь он сидел в углу сознания, как старый знакомый, которому больше не наливают. Алекс знал о его присутствии, но не подчинялся. Это была свобода — та самая, о которой писал Али.

Глава 2. Кроссовки

В тот день все пошло не так с самого утра. Алекс проспал — будильник не сработал, телефон разрядился, и он вскочил за пятнадцать минут до звонка. В ванной не оказалось горячей воды — бойлер снова барахлил, — пришлось мыться ледяной, стиснув зубы. Завтрак подгорел: тост застрял в тостере и задымился, Карен кричала из своей комнаты «Алекс, что ты там жжешь?!», а он орал в ответ «Ничего, мам, все нормально!» и пытался выковырять горелый хлеб вилкой. В школу он бежал бегом, опоздал на пять минут, и миссис Паттерсон, старушка-вахтерша, ехидно заметила: «Мистер Смит, вы сегодня осчастливили нас своим присутствием». Он отшутился, но настроение было подпорчено.

После школы он пошел в библиотеку — надо было сдать книгу по биологии, которую он держал уже месяц. Библиотека была закрыта: на двери висела бумажка «Санитарный день». Он чертыхнулся, развернулся и пошел домой по обычному маршруту — Алондра, поворот на Манхэттен-Бич, мимо прачечной, мимо заброшенной автомойки с граффити «RIP T-Bone» на стене, мимо пустыря, где местные жгли покрышки. Солнце висело низко, воздух был оранжевым от пыли и смога, тени вытянулись через всю улицу.

На ногах у него были белые Nike Air Force 1 — новые, хрустящие, с иголочки. Мать подарила их на шестнадцатилетие. Он помнил, как открывал коробку — синюю, с логотипом, — и чувствовал запах новой кожи, смешанный с запахом ее духов. Она стояла рядом, закусив губу, и ждала его реакции. «Ну как? Подходят?» Он обнял ее так крепко, что она охнула. Она копила на эти кроссовки почти год. Откладывала по двадцать, по тридцать долларов в жестяную банку из-под печенья, спрятанную за кастрюлями. Он знал про банку — случайно нашел, когда мыл посуду, но ни разу не заглянул внутрь. Это были ее деньги, ее секрет, ее подарок.