Адам Базарский – Небула. Протокол Сафий 2 часть (страница 1)

Небула. Протокол Сафий 2 часть

Глава 1. Спрюс стрит

Если выйти из автобуса на углу Лонг-Бич-бульвара и Роузкранс и пойти пешком на восток, мимо автомастерской с вечно открытыми воротами, мимо прачечной, где гудит десяток сушильных машин и пахнет нагретым хлопком, мимо пустыря, на котором местные мальчишки гоняют мяч, пока матери не позовут ужинать, — вы упретесь в Спрюс-стрит. Улица недлинная, всего четыре квартала, упирающаяся в бетонную стену склада. Склад расписан граффити так густо, что под ними уже не разобрать, какого цвета была штукатурка. На углу Спрюс и Манхэттен-Бич стоит фонарный столб с покосившейся табличкой «STOP», в которую кто-то когда-то въехал на пикапе, и с тех пор она смотрит не на дорогу, а куда-то в небо, словно ей надоело предупреждать.

Дом номер 1420 — третий от угла, одноэтажный, с плоской крышей и крыльцом, которое Карен Смит красила каждую весну. Краска была самая дешевая, какую можно найти в хозяйственном магазине, — белая, матовая, она начинала облезать уже к июлю, и к ноябрю крыльцо снова выглядело так, будто его жевала собака. Но Карен все равно красила. Алекс однажды спросил ее — зачем, если через три месяца все заново? Она стояла на коленях, с кисточкой в руке, и на кончике носа у нее было белое пятнышко. «Потому что это наш дом, — сказала она. — Не чей-то. Наш. И пока я здесь живу, он будет выглядеть как дом, а не как сарай». Алекс не спорил. Он вообще редко спорил с матерью — не из страха, а из уважения. Она была из тех людей, которые вызывают уважение молча, самим своим присутствием.

Внутри дом был маленький, но не тесный. Две спальни, гостиная, совмещенная с кухней, ванная с вечно капающим краном — Алекс уже два года собирался его починить, да все руки не доходили. В гостиной стоял диван, купленный в комиссионке еще до его рождения, — коричневый, с протертыми подлокотниками, но удобный, как старые ботинки. На стене висела фотография бабушки с дедушкой — единственная сохранившаяся, черно-белая, в деревянной рамке. Бабушка на ней смеялась, дедушка смотрел серьезно, как будто уже тогда знал, что жить ему осталось недолго.

Больше фотографий не было — альбом пропал при переезде из старой квартиры, которую Карен снимала до рождения Алекса. Она говорила об этом редко и всегда с той интонацией, какой говорят о потерях, к которым привык.

Отец Алекса ушел, когда мальчику не было и года. Не умер, не попал в тюрьму, не исчез при загадочных обстоятельствах — просто ушел. Собрал вещи в спортивную сумку, поцеловал жену в лоб, сказал «я скоро вернусь» и не вернулся. Карен ждала его три месяца — сначала со страхом, потом со злостью, потом с тем холодным спокойствием, которое приходит, когда надежда окончательно перегорает. На четвертый месяц она собрала его оставшиеся вещи — несколько рубашек, старый свитер, бритву, — сложила в коробку и убрала в подвал. Алекс нашел эту коробку в десять лет и спросил, чье это. Карен стояла у плиты и мешала суп. «Твоего отца», — сказала она, не оборачиваясь. И добавила: «Поставь обратно». Он поставил. Больше они к этой теме не возвращались.

Родственников у них не было. Бабушка с дедушкой умерли, когда Алексу было пять, — с разницей в полгода, словно не хотели расставаться надолго. Дедушка работал в порту Лонг-Бич, водил погрузчик, и однажды не пришел домой — сердце отказало прямо в кабине, он так и сидел, сжимая руль, пока напарник не заметил, что погрузчик стоит на месте уже час. Бабушка после этого сдала быстро — перестала есть, перестала выходить, сидела в кресле у окна и смотрела на улицу, словно ждала, что он вернется. Инсульт случился во сне — тихо, безболезненно, как уходят люди, которым больше незачем оставаться. Больше никого не было: ни дядьев, ни теток, ни кузенов. Карен была единственным ребенком у своих родителей, и Алекс был единственным ребенком у Карен. Двое против всего мира.

Школа, в которую он ходил, называлась «Комптон-Хай». Длинное трехэтажное здание, построенное в семидесятых — коричневый кирпич, узкие окна, решетки на первом этаже. Решетки поставили после того, как в девяносто четвертом кто-то залез в окно учительской и украл компьютер — древний, медленный, но по тем временам ценный. С тех пор окна были забраны, и классы первого этажа даже в солнечный день напоминали полуподвал. На входе стояли металлодетекторы — две рамки, как в аэропорту, только без ленты транспортера. Проходишь, пищишь — тебя отводят в сторону и обыскивают. Первоклашки боялись этих рамок. Старшеклассники привыкли и проходили, не замедляя шага, заранее вытаскивая из карманов ключи, мелочь и телефоны.

Контингент школы был пестрым. Мексиканцы, сальвадорцы, гватемальцы — дети тех, кто приехал в Калифорнию на сбор урожая и остался. Черные — потомки тех, кто переселился с Юга в шестидесятых, спасаясь от сегрегации, и обнаружил, что здесь сегрегация тоже есть, просто о ней не пишут в законах. Белых почти не было — несколько человек на всю школу, в основном дети учителей. Каждая группа держалась своей территории. Мексиканцы сидели на лестнице у спортзала. Черные — на скамейках перед главным входом. Сальвадорцы — в дальнем конце двора, у забора, где тень от здания падала ровно в полдень. Пересекаться было не принято, но и открытой вражды не было — скорее вооруженный нейтралитет.

Алекс не сидел нигде. Он вообще не тусовался на переменах — брал книгу и уходил в библиотеку, которая помещалась в подвальном помещении без окон. Библиотекарша, миссис Харпер, пускала его даже в те часы, когда библиотека формально была закрыта. Она была старая, белая, с дрожащими руками и пахла лавандой, но Комптон не пугал ее — она прожила здесь сорок лет и говорила, что бояться нужно не района, а людей, которые делают вид, что района не существует. Алекс был ее любимцем. Она откладывала для него книги — фантастику, биографии, научпоп. Он проглатывал их запоем, лежа на диване в гостиной, пока мать проверяла тетради. В доме было тихо, только ветер шуршал лимонными листьями за окном.

Однажды — Алексу было тринадцать — он наткнулся в библиотеке на книгу про Мохаммеда Али. Старая, потрепанная, с загнутыми уголками и пятном от кофе на обложке. Он взял ее скорее от скуки — спорт его не интересовал, а бокс казался глупым мордобоем, — но открыл первую страницу и не заметил, как пролетел вечер. В книге была фотография: молодой Али, тогда еще Кассиус Клей, стоит над поверженным соперником — руки в перчатках подняты, лицо сияет, толпа ревет. И цитата внизу: «Тот, кто не настолько смел, чтобы рисковать, ничего не добьется в жизни».

Он перечитал эту фразу три раза. Переписал в блокнот. Дома, лежа в постели, все думал о ней. Смелость. Что это вообще такое? Он не считал себя смелым. Он был тихим, незаметным, всегда держался в тени. Когда в классе кто-то начинал бузить, он не делал замечаний — просто ждал. Когда старшие парни отбирали у младших деньги на обед, он не вмешивался — проходил мимо, опустив глаза. Не из трусости — скорее из убеждения, что это не его дело. Но была ли в этом смелость? Или ее отсутствие?

Он закрыл глаза и представил ринг. Канаты. Свет прожекторов. Себя — в перчатках, напротив противника. Сердце колотилось даже в воображении. Страх — вот что это было. Страх получить по лицу, страх унижения, страх боли. Но где-то за страхом мерцало что-то еще — любопытство. А что, если? Что, если попробовать?

Зал назывался «Кингз-джим». Вывески не было — только ржавая дверь, выкрашенная в зеленый цвет, который от времени стал не зеленым, а каким-то болотным, с потеками и царапинами. Дверь вела вниз, в подвал, где когда-то был склад автозапчастей. Склад разорился в девяностых, помещение пустовало, а потом его выкупил Реймонд «Рей» Уильямс, бывший боксер-тяжеловес, и устроил там зал. Не из коммерческих соображений — аренда была копеечная, доходов почти не было, — а просто потому, что Рей не умел ничего другого и не хотел учиться.

Алекс спускался по лестнице первый раз в жизни и чувствовал, как пахнет: потом, кожей, аммиаком, старым железом. Запах был тяжелый, густой, он обволакивал и не отпускал — потом Алекс будет возвращаться к этому запаху в памяти много лет спустя, и каждый раз он будет означать что-то вроде дома. Второго дома. Мужского.

Внутри было почти пусто. Три боксерских мешка висели под низким потолком на цепях, которые жалобно скрипели при каждом ударе. Мешки были старые, перемотанные скотчем в местах разрывов, но набиты туго — Рей сам набивал их песком и тряпками, не доверяя фабричным. В углу стоял ринг — не полноразмерный, чуть меньше стандарта, с канатами, обмотанными изолентой. Вдоль стен тянулись железные шкафчики с облупившейся краской и без замков — Рей считал, что замки только провоцируют воров, а если замка нет, то воровать нечего. Пол бетонный, покрытый матами, такими старыми, что они крошились под ногами и оставляли на подошвах черную резиновую пыль.

Рей сидел на складном стуле в углу и читал газету. При виде Алекса он не встал, не поздоровался — только опустил газету на колени и посмотрел долгим взглядом, каким смотрят на лошадь, которую привели на продажу.

— Чего тебе? — Голос у него был низкий, с хрипотцой, как будто он только что проснулся.