Адам Базарский – Небула. Протокол Сафий 2 часть (страница 3)

Кроссовки сияли. Они были белее всего, что носили в Комптоне. Алекс берег их — чистил зубной щеткой, не надевал в дождь, обходил лужи за квартал. В тот день он надел их просто потому, что настроение было дрянь, а кроссовки поднимали дух.

Он не заметил, как они подошли. Просто в какой-то момент трое парней выросли из-за угла старой прачечной и встали поперек тротуара, перегородив путь.

Первый — коренастый, лет девятнадцати, в черной майке, открывавшей татуировки на плечах. Татуировки были тюремного качества — синие, расплывшиеся, с ошибками в буквах. На левом плече — «Cyprss» (именно так, без одной «s»), на правом — распятие, но перевернутое. Он был главным — это чувствовалось по тому, как он стоял, как смотрел, как щербато улыбался. Зубы у него были плохие, желтые, одного переднего не хватало.

Второй — лысый, с головой, блестящей от пота, и руками в шрамах. Шрамы были старые, белесые, похожие на червей, вползших под кожу. В пальцах он вертел нож — не угрожая, а просто по привычке, как вертят зажигалку.

Третий — тощий, с прыщавым лицом и бегающими глазами. Он нервно переступал с ноги на ногу и все время оглядывался через плечо — не идет ли кто. Он явно был младшим в этой троице и боялся больше остальных.

— О, чел, — сказал коренастый и присвистнул, глядя на кроссовки. — Это че такое? Это че за красота? Дай глянуть.

Алекс остановился. Он стоял в пяти шагах от них, руки свободно опущены, дыхание ровное. Ни страха, ни злости — только спокойный расчет. Он уже знал, чем это кончится.

— Обычные кроссовки, — сказал он. — Ничего особенного.

— Обычные? — коренастый сделал вид, что удивлен. — Слышь, Дже-Ти, он говорит — обычные. А я смотрю — новые. Свежие. Прям с витрины. Какой размер?

— Одиннадцатый.

— Одиннадцатый! — коренастый хлопнул себя по ляжкам. — Ты слышал, Дже-Ти? Одиннадцатый! У меня как раз одиннадцатый. Это судьба, чел. Снимай. Дай померить.

Лысый перестал вертеть нож и теперь держал его в опущенной руке. Тощий нервно хихикнул.

Алекс смотрел на них. Он видел всех троих одновременно — спасибо Рею, который годами гонял его на реакцию, заставляя уворачиваться от двух, а потом и от трех спарринг-партнеров разом. Коренастый — опасен, но неповоротлив. Лысый — быстрее, но левша, а левшей Алекс спарринговал каждую неделю. Тощий — не боец, скорее зритель. Нож у лысого в левой руке — странно. Значит, не умеет с ним обращаться.

— Послушай, — сказал Алекс. Голос у него был ровный, без дрожи. — Я не хочу проблем. Я просто иду домой. Дайте пройти.

— А никто тебя не держит, — коренастый улыбнулся еще шире. — Только кроссы оставь. И дуй себе. Домой. К мамочке.

При слове «мамочка» тощий снова хихикнул. Лысый переложил нож из левой руки в правую — Алекс отметил это и мысленно скорректировал план.

— Нет, — сказал он.

Улыбка коренастого слегка потускнела.

— Чего «нет»?

— Кроссовки не сниму. Не проси. Они мне дороги. — Алекс чуть сместил вес на правую ногу, готовясь к броску. — Дайте пройти. Последний раз прошу.

Коренастый перестал улыбаться совсем. Он шагнул вперед — тяжело, вразвалку, как ходит человек, который привык, что перед ним расступаются. Алекс стоял на месте. Когда расстояние сократилось до вытянутой руки, он увидел то, что и ожидал: правая нога впереди, левая сзади, вес смещен вперед. Коренастый замахнулся — широкий, медленный свинг, каким бьют в барах, когда хотят не столько ударить, сколько напугать. Кулак пошел по дуге. Алекс нырнул под него — левое плечо вниз, вес на переднюю ногу, — и пробил прямой правой.

Кулак вошел в челюсть с глухим, влажным звуком. Такого звука Алекс не слышал ни на одном спарринге — там были перчатки, капа, шлем. Здесь — ничего, только кость о кость. Коренастый рухнул. Не покачнулся, не попытался устоять — просто выключился на середине движения, и его тело мешком осело на асфальт.

Лысый дернулся вперед. Алекс сместился влево, уходя от ножа, и ударил ногой в колено — коротко, без замаха, вкладывая вес тела. Колено хрустнуло. Лысый взвыл и выронил нож. Алекс подхватил нож с асфальта, сложил и швырнул в кусты. Лысый сидел на асфальте, держась за колено, его лицо было бледным.

Тощий попятился. Он споткнулся о бордюр, замахал руками и упал на задницу в лужу засохшего машинного масла. Алекс сделал шаг к нему. Тощий вскинул руки, закрывая лицо.

— Не бей! Не бей! Я ничего! Я просто с ними был!

Алекс остановился. Тощий дрожал. На вид ему было лет шестнадцать, не больше. Прыщи, жидкие усики, старая футболка с логотипом «Лейкерс». Алекс вдруг увидел в нем себя — каким он был до того, как пришел к Рею. Испуганный мальчишка, который прибился к сильным в надежде, что сила защитит и его.

— Забирай его, — сказал Алекс, кивнув на коренастого, который уже начал приходить в себя и мычал что-то невнятное, лежа лицом в асфальте. — И этого, — он кивнул на лысого. — И валите. Если еще раз вас увижу — будет хуже.

Тощий закивал, помог лысому встать. Лысый хромал, опираясь на тощего. Коренастого они подняли вдвоем, подхватили под руки. Он висел мешком и что-то бормотал разбитыми губами. Алекс стоял и смотрел, как они уходят — ковыляя, спотыкаясь, растворяясь в оранжевом мареве заката.

Драка заняла пятнадцать секунд. Может, двадцать. Алекс даже не запыхался.

Он нагнулся, подобрал свой рюкзак, который сбросил перед дракой. Осмотрел кроссовки — на правом была капля крови. Он стер ее пальцем. Кровь была чужая.

И тут из черного джипа, припаркованного на углу, вышел человек.

Глава 3. Паук

Джип Алекс заметил краем глаза еще до драки. Здоровенный Escalade, черный, блестящий, с тонированными стеклами и хромированными дисками, которые вращались даже когда машина стояла на месте. Такие тачки в Комптоне не паркуются просто так. Если стоит — значит, ждет. Если ждет — значит, внутри кто-то важный.

Человек, который из него вышел, был невысоким, ниже Алекса на полголовы, но в нем чувствовалась сила, не зависящая от роста. Жилистый, сухой, с лицом цвета старой меди — цвет этот бывает у людей, которые провели много лет под солнцем, не калифорнийским, а другим, южным, беспощадным. На левом виске татуировка — паутина, тонкая, искусная, расходящаяся от уголка глаза к уху и вниз, к челюсти. Татуировка была старая, но ухоженная, и в ней было что-то гипнотическое. Если долго смотреть, начинало казаться, что паутина шевелится.

Одет он был просто: белая футболка без надписей, темные джинсы, черные кроссовки. На запястье — часы, стальной Rolex Submariner, потертый, видавший виды, но явно настоящий. На пальце — кольцо с черным камнем, не обручальное, а какое-то масонское или просто дорогое. Он курил — сигарета дымилась в длинных, тонких пальцах, и дым вился в вечернем воздухе, как ленивая змея.

— Красиво, — сказал он, подходя ближе. Голос был низкий, с легким акцентом — испанским, но не мексиканским, а каким-то другим, более жестким, может, сальвадорским или гватемальским. — Очень красиво. Я смотрел от начала до конца.

Алекс молчал.

— Ты знаешь, кто это был? — человек кивнул в сторону, куда ушли трое.

— Нет.

— Это Ди-Ло. Он местный, из «Сайпресс-бойз». Мелкая банда, но мстительная, как осиное гнездо. Ты сейчас вырубил их главного. Не рядового бойца — главного. Вожака. Того, кто решает вопросы. Они тебе этого не простят. — Он затянулся и выдохнул дым через нос. — Ты понимаешь, что теперь будет?

— Понимаю.

— А почему тогда не испугался?

Алекс посмотрел на него прямым взглядом.

— Я боксирую четыре года. В зале «Кингз-джим», на Алондра. Мой тренер — Реймонд Уильямс. Он говорит: страх — это нормально. Но поддаваться страху — нет.

Человек поднял бровь.

— Реймонд Уильямс. Рей. — Он покачал головой, и на его лице мелькнуло что-то вроде ностальгии. — Рей еще тренирует?

— Тренирует.

— Я его знал. Давно. Лет пятнадцать назад. Он тогда еще на ринг выходил — проиграл нокаутом какому-то кубинцу, страшному, как смертный грех. Рей держался четыре раунда. Потом упал, и я думал — все, не встанет. А он встал. И еще два года боксировал после этого. Упрямый мужик.

— Он и сейчас упрямый.

— Верю. — Человек бросил окурок на асфальт и растоптал его носком кроссовки. — Меня зовут Паук.

Он протянул руку. Ладонь была сухая, крепкая, с мозолями у оснований пальцев — такие мозоли бывают от оружия, не от работы. Алекс пожал руку и назвал себя.

— Алекс, — повторил Паук, пробуя имя на вкус. — Простое имя. Хорошее. У меня дочь так зовут. Александра. Мы ее тоже зовем Алекс. — Он помолчал, глядя куда-то поверх плеча парня, и что-то в его лице смягчилось, потом снова затвердело. — Слушай, Алекс. Я не грабитель. Я не бандит с большой дороги. Я работаю на людей, у которых есть бизнес. Бизнес разный — где-то автомастерские, где-то бары, где-то транспорт. Иногда — особого толка. Но я не втравливаю в это молодых. Те, кто на меня пашет, не стреляют, не торгуют, не подставляются. Водители. Охранники. Люди, которые умеют держать язык за зубами и не теряют голову, когда горячо.

— Зачем вы мне это рассказываете?

— Потому что ты только что вырубил троих и глазом не моргнул. Потому что ты умеешь драться, но в драку не лезешь. Потому что ты спокоен, как удав, а в твои годы я орал матом и махал пушкой, которой у меня не было. — Паук достал из кармана новую сигарету, но не закурил — вертел в пальцах. — И еще потому, что этим троим ты теперь будешь нужен как кость в горле. Ди-Ло не простит. Его пацаны не простят. «Сайпресс-бойз» — это тридцать человек, Алекс. Не все из них бойцы, но стволы есть у многих. Один ты против них не выстоишь.