Адам Базарский – Альянс отверженных (страница 4)

Грудная клетка. Впалая с выпирающей грудиной похожей на киль худой курицы. Ребра проступали сквозь кожу и между ними темнели впадины. Кожа на груди была бледной почти прозрачной с редкими седыми волосками и пигментными пятнами – старческими коричневатыми похожими на разводы от кофе. Он мог сосчитать каждое ребро и это зрелище не вызывало ничего кроме брезгливости.

Шея. Длинная тонкая с крупным кадыком который дергался при глотании как поплавок на воде. Морщины на шее – глубокие кольцевые как у черепахи. В тюрьме один из сокамерников пьяный после самогонной браги сказал: «Кросс у тебя шея как у индюка. Только индюк красивый а ты – нет». Он не обиделся. Это было смешно. И правдиво.

Он повернулся в профиль. Теперь сутулость стала особенно заметна. Спина колесом позвоночник изогнут будто он всю жизнь кланялся невидимому хозяину. Кифоз – кажется так это называется. В детстве мать водила его к врачу и тот старый ортопед с холодными руками сказал: «Ничего страшного но осанку нужно исправлять». Не исправили. С годами сутулость только усилилась и теперь он напоминал вопросительный знак – сгорбленный скрученный будто сама жизнь пригнула его к земле.

Живот выпирал несмотря на общую худобу. Какой-то нелепый мягкий живот не твердый пивной а дряблый словно мешок с водой. После тюремной баланды состоявшей из картошки и хлеба живот нарос а мышцы пресса которых и так не было исчезли окончательно. Теперь это был просто студенистый ком колыхавшийся при каждом шаге. Он потрогал его рукой – кожа была холодной рыхлой с полосками растяжек.

Таз. Широкий почти женский. Из-за него фигура казалась еще более карикатурной: узкий верх широкий низ. Когда он шел таз раскачивался и со стороны это выглядело нелепо – мужик с походкой утки. Он ненавидел свой таз. Ненавидел с подросткового возраста когда мальчишки в раздевалке ржали над ним. С тех пор он старался не раздеваться при людях.

Ноги. Отдельная тема. Кривые колесом с вывернутыми внутрь коленями – так называемая «варусная деформация». В детстве ему говорили что это пройдет. Не прошло. Колени терлись друг о друга при ходьбе и походка была шаркающей неуклюжей. Бедра – тонкие как у цапли с дряблой кожей что свисала складками. Икры почти отсутствовали – просто кости обтянутые кожей.

Он снова посмотрел в лицо. Лицо было вытянутое с глубокими носогубными складками что тянулись от крыльев носа к уголкам рта как русла высохших рек. Глаза – бледные почти прозрачные с желтоватыми белками и красными прожилками. Навыкате – такая особенность строения глазниц из-за которой взгляд всегда казался удивленным или испуганным. Под глазами – мешки темные набрякшие как у человека который не спал неделю. Брови – редкие седые почти невидимые. Нос – крупный с горбинкой но какой-то бесформенный словно вылепленный из глины и забытый. Рот – тонкогубый с опущенными уголками что придавало лицу выражение вечной брезгливости хотя он ее не испытывал. Подбородок – скошенный почти отсутствующий сразу переходящий в шею так что профиль напоминал полумесяц.

Волосы на голове – седые редкие сальные прилипшие к черепу. Кожа головы просвечивала сквозь них и на макушке уже образовалась проплешина которую он не замечал раньше. Уши – большие оттопыренные с волосками торчащими из ушных раковин.

Он стоял и смотрел. Потом перевел взгляд на шрамы. Их было три и он знал каждый.

Первый – на левом предплечье. Длинный тонкий белесый. Производственная травма на старом грузовике: сорвавшаяся цепь лебедки хлестнула по руке и разорвала кожу до кости. Ему тогда было двадцать восемь и он истекая кровью сам доехал до больницы. Врач сказал: «Повезло что артерию не задело». Он не чувствовал тогда ни страха ни боли – только досаду что подвел бригаду. Ему наложили швы он вернулся на работу через два дня и больше об этом не вспоминал. Но шрам остался – напоминание о том что он всегда был расходным материалом.

Второй – на правом боку под ребрами. Нож. Тюрьма первые месяцы когда он еще не научился быть незаметным. Один из старожилов здоровенный детина с татуировкой дракона на шее решил проучить «новичка» и загнал ему заточку под ребра в столовой. Заточка была самодельная из обломка ножовки и она вошла глубоко едва не пробив печень. Дэвид тогда не закричал не упал. Он просто повернулся посмотрел на нападавшего своими бледными ничего не выражающими глазами и спросил: «И это все?» Детина опешил. А Дэвида отправили в лазарет где он провел две недели лежа на жесткой койке и глядя в потолок. После этого случая его начали уважать. Не любить – уважать. Это было больше чем он когда-либо имел на воле.

Третий – на правом колене. Еще детство. Ему было десять и он неуклюжий и вечно спотыкающийся гонял на велосипеде по двору. Велосипед был старый ржавый с погнутыми педалями. Он засмотрелся на соседскую девочку (та даже не взглянула на него) и врезался в бордюр. Колено разбил до крови и шрам остался на всю жизнь – круглый с неровными краями похожий на оспину. Мать тогда заливалась слезами мазала зеленкой дула на ранку. «Дэви ну как же так ты же покалечишься» – причитала она. А он стиснув зубы молчал. Уже тогда учился терпеть боль.

– Квазимодо – повторил он глядя в зеркало. В этот раз в голосе мелькнуло что-то похожее на усмешку. – Только колокольни у тебя нет. И горба на спине не хватает. Хотя спина и так колесом.

Он не задерживался в зеркале но сейчас почему-то не мог отойти. Стоял как пригвожденный и разглядывал себя – складки кожи родимые пятна (одно на плече похожее на кляксу второе на бедре выпуклое и шершавое) вены проступающие сквозь истонченную кожу. Смотрел и думал: а чего ты ждал? Что после выхода из тюрьмы превратишься в красавца? Что диабет и двадцать лет за решеткой сделают тебя Аполлоном?

Он помнил себя молодым. Тогда все было точно так же. В двадцать лет – те же узкие плечи та же сутулость те же бледные водянистые глаза. Разве что морщин не было и кожа была более упругой. Но суть та же. Он родился некрасивым прожил жизнь некрасивым и умрет некрасивым. Так устроен мир.

Он женился поздно. Ему было тридцать семь ей – сорок. Разведенная три брака за плечами двое детей от разных мужей. Ее звали Ширли. Он познакомился с ней в придорожной столовой куда заезжал во время рейсов. Она работала там кассиршей – стояла за стойкой в заляпанном фартуке с бигуди в волосах и сигаретой за ухом. Она не была красивой. Лицо одутловатое с капиллярной сеткой на щеках (следствие пристрастия к джин-тонику) голос громкий резкий с хрипотцой. Но она заговорила с ним. Первая.

– Ты чего такой молчаливый водила? – спросила она подливая ему кофе.

Он растерялся. За свою жизнь он привык что женщины либо не замечают его либо смотрят с досадой если по какой-то причине вынуждены обратиться. А тут – живой интерес. Или не интерес а просто скука. Но он принял это за интерес.

Она старше его на три года. Три брака и все неудачные. Первый муж пил и бил ее второй оказался мошенником и сбежал с ее сбережениями третий просто исчез однажды оставив записку: «Не ищи». Двое детей – сын от первого брака и дочь от второго оба уже взрослые не поддерживали с матерью связи. Она жила одна в съемной квартире и работала на двух работах. Она была сломленной уставшей циничной но Дэвид видел в ней родственную душу. Или просто боялся одиночества.

Они начали встречаться. Вернее он приходил в столовую когда бывал в городе садился за ее стойку и слушал как она жалуется на жизнь. Она курила одну за одной стряхивая пепел прямо в блюдце и говорила говорила – о начальнике-козле о маленькой зарплате о том как ее не ценят. Он слушал и кивал. Ему нравилось ее слушать. Ему нравилось что она вообще с ним говорит.

Через три месяца она сказала: «Ну что женишься на мне или как?» Это было сказано без романтики – скорее как практическое предложение. Ей нужен был кто-то кто будет приносить зарплату. Ему нужен был кто-то кто будет ждать дома. Он согласился.

Свадьба была скромной – расписались в местном загсе в будний день без гостей и колец. Свидетелями выступили двое случайных прохожих. Она надела старое платье он – единственный костюм что был в его шкафу. Потом пошли в паб выпили по кружке пива. Она закурила выпуская дым сквозь зубы и сказала: «Ну вот Дэвид теперь ты мой муж. Не надейся что я буду готовить тебе ужины и стирать носки. Я не домохозяйка». Он кивнул. Он не надеялся.

Она пила. Это стало ясно в первые же недели совместной жизни. Не то чтобы запойно но регулярно: джин-тоник по вечерам вино за ужином иногда что-то покрепче. К полуночи ее язык заплетался и она начинала кричать. Кричала на все подряд: на правительство на соседей на свою неудавшуюся жизнь на него. Он был удобной мишенью. «Ты думаешь я с тобой живу из-за любви? – орала она размахивая сигаретой так что пепел сыпался на ковер. – Ты посмотри на себя Дэвид! Ты никто! Ты пустое место!» Он терпел. Сжимался в комок молчал ждал пока она устанет и заснет. А утром она просыпалась с головной болью и не помнила что говорила. И он не напоминал.

Курение. Она курила беспрерывно и в их доме всегда стоял запах табачного дыма. Он пропитал шторы мебель одежду. Даже когда ее не было дома запах оставался – въевшийся вездесущий как часть интерьера. Дэвид не курил никогда но запах табака стал для него запахом дома. Характер у нее был крикливый скандальный но Дэвид научился не реагировать. Он работал водителем: дальние рейсы сутки за рулем усталость гудящие ноги. Он приезжал домой выжатым и хотел только одного – тишины. Но тишины не было. Она встречала его с порога криком: почему опоздал? почему денег мало? почему не купил хлеба? почему почему почему? Он отмалчивался. Ему казалось что это и есть семейная жизнь. Что так живут все. Он считал себя счастливым.