Адам Базарский – Альянс отверженных (страница 5)

А главное – она родила ему сына. Маленького красного орущего комочка которого положили ему на руки в роддоме. Дэвид держал его и не мог поверить что это его что ЭТО – его. Его собственная плоть и кровь. Его сын. Эдвард. Он назвал его в честь деда которого никогда не видел но о котором много слышал от матери. Он мечтал что Эдвард вырастет сильным красивым уверенным в себе. Что он никогда не будет чувствовать себя изгоем. Что он не станет Квазимодо.

Он пахал на работе с утра до вечера брал сверхурочные копил деньги. Ему хотелось чтобы у сына было все чего не было у него самого: хорошая одежда велосипед образование. Он не замечал что его почти не бывает дома. Не замечал что жена все чаще остается одна. Не замечал что сын растет а он Дэвид пропускает это – первые шаги первые слова первый смех. Все это прошло мимо него пока он крутил баранку где-то между Манчестером и Глазго.

На четвертом году брака все рухнуло.

Он помнил этот день до мельчайших подробностей как помнят день когда умер близкий человек. Был вторник серый и дождливый. Он работал в две смены чтобы заработать побольше к Рождеству. Грузовик трасса усталость гудящие ноги боль в спине. Он случайно заехал домой днем – нужно было забрать документы на машину которые он забыл утром. Остановился у дома поднялся на крыльцо открыл дверь своим ключом. Внутри было тихо. Слишком тихо. Должен был играть телевизор или радио но стояла тишина. И из этой тишины доносились звуки из спальни.

Он сначала не понял. Просто стоял в коридоре сжимая в руке ключи и слушал. Скрип кровати. Ритмичный быстрый. Стон – женский. Ее стон. Она стонала так как никогда не стонала с ним. Громко протяжно с придыханием. И мужской голос – низкий с хрипотцой: «Давай детка давай».

Он не бросился в спальню. Не закричал. Не заплакал. Он просто пошел на кухню – медленно спокойно как идут за забытой вещью. На кухне было темно за окном моросил дождь. Он подошел к стойке где на деревянной подставке стояли ножи. Выбрал тот что побольше – кухонный с широким лезвием которым резали мясо. Сжал рукоять. Почувствовал как холод металла передается ладони. И пошел обратно.

Дверь спальни была приоткрыта. Он толкнул ее ногой – она распахнулась и стукнулась о стену. На кровати лежали они. Сосед. Здоровый плечистый мужик с самодовольной ухмылкой которую Дэвид видел и раньше – у ворот когда тот мыл свою машину. Он лежал в их постели на их простынях и трахал его жену. А она – она лежала под ним раскинув ноги и ее лицо выражало наслаждение которого Дэвид никогда на нем не видел.

Они не сразу заметили его. Потом сосед поднял голову ухмылка сползла с его лица сменившись недоумением. «Эй ты...» – начал он. И это было последнее что он сказал. Дэвид шагнул вперед и ударил. Нож вошел в шею – между ключицей и челюстью туда где бьется сонная артерия. Он не целился – просто ударил. Кровь хлынула толчками горячая алая заливая простыни стену его руку. Сосед захрипел схватился за горло попытался встать но рухнул на пол опрокинув тумбочку.

Жена закричала. Пронзительно визгливо как сирена. Она отползла к изголовью кровати прижимая к груди простыню и в ее глазах был ужас. «Дэвид не надо! – верещала она. – Пожалуйста Дэвид я...» Он не слушал. Он ударил и ее. Раз другой. Нож входил в мягкие ткани с глухим звуком похожим на звук вспарываемой подушки. Он не считал удары. Просто бил пока она не перестала кричать. Потом стоял тяжело дыша и смотрел на то что натворил.

Кровь была повсюду. На стенах на потолке на его одежде. В комнате пахло железом – густой сладковатый запах который невозможно спутать ни с чем. Сосед лежал на полу в луже крови и не двигался. Жена – на кровати скорчившись и тоже не двигалась. Он подумал что убил обоих. Но она выжила.

Сосед умер почти мгновенно – артерия такие вещи не лечатся. Жену откачали в реанимации. Врачи сказали – чудо. Нож чудом не задел сердце и легкие пройдя по касательной. Ей наложили десятки швов перелили кровь и она выкарабкалась. Позже в суде она давала показания – бледная со следами уколов на руках и ее голос дрожал от ненависти. «Он хотел убить меня – повторяла она. – Он хотел убить нас обоих». И не врала. Он хотел.

Сына в тот день дома не было. Эдварда к счастью забрала теща утром – собиралась вести в парк. Он остался жив и не видел того что произошло. Но он узнал. Ему рассказали. Мать его мать – Ширли – постаралась. И бабушка постаралась – его мать мать Дэвида та самая маленькая сухонькая старушка которая когда-то целовала его в макушку. После случившегося она написала ему только одно письмо полное боли и ярости: «Ты разрушил жизнь сыну. Я расскажу ему кто ты есть. Ты нам больше не нужен. Не пиши не звони. Исчезни». Он не ответил. Что он мог сказать?

Он не винил ее. Он вообще никого не винил. Даже жену – ту что изменила ему с соседом. Потому что понимал: она была права. Зачем хранить верность такому как он? Он был уродом. Квазимодо. Разве можно ждать от женщины любви если на тебя противно смотреть? Если твое тело вызывает не желание а брезгливость? Если твои прикосновения не возбуждают а заставляют сжиматься? Она терпела его четыре года – этого было достаточно. Он был ей даже благодарен. Она дала ему сына. Хоть что-то.

Но в тот момент когда он увидел их вместе – в их постели на их простынях – благодарность испарилась. Осталась только пустота. И нож в руке. И тихое механическое движение которое он даже не контролировал.

Суд дали скорый. Доказательств – гора свидетелей – достаточно. Умышленное убийство и покушение. Прокурор требовал пожизненного но адвокат – пожилой еврей с грустными глазами которого наняла мать – сумел скостить до двадцати лет. «Суд учитывает что подсудимый действовал в состоянии аффекта – зачитал судья. – А также его положительные характеристики с места работы». Дэвид слушал стоя в клетке и не чувствовал ничего. Ни раскаяния ни облегчения ни страха перед будущим. Только пустоту. Глубокую черную пустоту которая поселилась в нем после того дня и не уходила уже никогда.

Сын не написал ни разу. Ни одного письма. Ни одной весточки. Дэвид не обижался. Он понимал: мать настроила мальчика против него и это было правильно. Так было лучше для Эдварда. Зачем ему такой отец? Урод убийца ничтожество. Пусть лучше забудет. Пусть вырастет нормальным человеком без оглядки на прошлое. Дэвид иногда пытался представить каким стал его сын. Высоким? Красивым? Умным? Он не знал. И уже никогда не узнает.

На работе когда все вскрылось реакция была предсказуемой. Механик который когда-то прозвал его Квазимодо процедил: «Знал я что он псих. Но чтобы до такой степени...» Коллеги. Он помнил их всех. Бригада из шести человек все – мужики крепкие простые с руками в машинном масле. Они не уважали его. Никогда не уважали. Он был тихим незаметным странным. Хорошим водителем – это признавали – но не более. В курилку его не звали на дни рождения не приглашали на собраниях его мнения не спрашивали. Он пытался быть дружелюбным рассказывал анекдоты но анекдоты были старые несмешные и коллеги только морщились. Улыбка у него выходила кривой слова – неуклюжими голос – слишком тихим. Он был не таким как они. Он был изгоем.

Вспыльчивость его боялись. Он мог взорваться из-за мелочи: кто-то неправильно загрузил товар кто-то опоздал на смену. В такие моменты он кричал брызгал слюной размахивал руками и его бледные глаза наливались кровью. Но через минуту гнев угасал так же быстро как и вспыхнул и он стоял тяжело дыша с несчастным лицом будто сам был жертвой. «Извините – бормотал он. – Я не хотел». Его прощали – не из жалости а из нежелания связываться. Он был вспыльчив но безопасен. Или так они думали.

Женщины не любили его. Вообще. Он для них просто не существовал. Он мог стоять в очереди обращаться с вопросом проходить мимо – его не замечали. Как будто он был пустым местом невидимкой. Когда он пытался заговорить с женщиной она отвечала коротко не глядя в глаза и спешила уйти. Однажды еще до женитьбы он набрался смелости и пригласил коллегу-диспетчершу выпить кофе. Она посмотрела на него так будто он предложил ей прыгнуть с моста и ответила: «Извини Дэвид я занята». Потом он увидел ее в столовой с другим – смеющуюся флиртующую. И понял: дело не в занятости. Дело в нем.

Единственной женщиной которая его любила была мать. Маленькая сухонькая с натруженными руками покрытыми шрамами от швейной иглы. Она работала на фабрике с шестнадцати лет таскала на себе двоих детей после смерти мужа никогда не жаловалась. Дэвид был младшим поздним ребенком и она нянчилась с ним как с фарфоровой куклой. «Ты у меня умный Дэви – говорила она поправляя ему воротник рубашки. – Ты еще покажешь им всем. Ты у меня особенный». И он верил ей. Только ей. С ней он чувствовал себя нормальным.

Когда его арестовали он успел передать ей короткую записку: «Прости». Она не пришла на суд – болела. Через месяц после приговора ему сообщили: мать умерла. Сердце не выдержало. Он не плакал. Просто сел на нары в своей камере и просидел так несколько часов глядя в стену. Потом лег и заснул. Сны были пустые.

Первые месяцы в тюрьме были адом. Он не был готов. Камера – тесная душная с запахом пота параши и дезинфекции. Гул голосов за дверью – постоянный как шум моря но вместо волн там были мат угрозы смех крики. Чужие взгляды – оценивающие холодные как щупальца. Все это давило сжимало не давало дышать. Он струхнул. Съежился в комок старался быть незаметным но заметили сразу. Квазимодо в тюрьме – это подарок. Слабое звено на котором можно показать силу.