Адам Базарский – Альянс отверженных (страница 3)

Он сидел на диване глядя в стену. Обои в цветочек – их клеила еще мать когда была жива. Теперь они отклеились по швам обнажив серый гипсокартон. Желтые ромашки на бледно-голубом фоне выцвели и их почти не было видно. Он помнил тот день когда мать клеила их стоя на стремянке ругаясь на пузыри под бумагой. Она была в старом халате в волосах запутался клочок обойного клея. Он Дэвид тогда держал стремянку. Ему было тринадцать. «Ровно?» – спрашивала она. «Ровно» – врал он. Потом они пили чай.

На стене висела фотография – он сам выпускной класс чужие лица. Снимок был яркий цветной но краски уже выцвели и лица казались бледными размытыми. Он стоял в заднем ряду улыбаясь. Улыбка выглядела фальшивой даже тогда. Он не помнил их имен. Том кажется – коротышка слева с дурацким галстуком. Или нет. Сара – девушка с темными кудрями которая нравилась ему весь последний год но которой он так и не сказал ни слова.

Он подумал: а что если бы он тогда на выпускном подошел к Саре и сказал хоть что-то? Хоть пару слов? Что бы изменилось? Они бы поженились? Завели детей? Жили бы в домике у моря как в дурацких фильмах что крутят по воскресеньям на канале BBC Two? Но реальность была неуютной липкой: он не подошел. Он просто стоял в углу зала держа в руке пластиковый стакан с пуншем и смотрел как она танцует с другим. Пунш был теплым и приторным. А теперь ее нет и некому даже спросить: «Помнишь тот вечер?».

Интернет работал с перебоями – в основном официальные каналы экстренные сообщения правительственные брифинги. Соцсети были забиты тем же чем и телевизор: паникой слухами молитвами проклятиями. Люди писали прощальные посты выкладывали фото своих питомцев спрашивали не видел ли кто их родственников в эвакуационных лагерях. Иногда кто-то выкладывал видео – как солдаты выводят семью из дома как горят бараки с зараженными на окраине города. Эти видео быстро удаляли но они появлялись снова как сорняки. Дэвид перестал их смотреть. Каждый раз когда он прокручивал ленту в груди поднималась тошнота – не от увиденного а от собственного бессилия. Ты сидишь в своей квартире в тепле с запасом еды и смотришь как другие умирают. И ничего не делаешь.

Он вспомнил как в тюрьме один молодой зек спросил его: «Кросс а ты вообще когда-нибудь был счастлив?» Он тогда долго думал. Потом ответил: «Нет. Но я и не ждал». Это было правдой. Он никогда не ждал от жизни ничего хорошего. И жизнь его не разочаровала.

Дэвид не выходил на улицу уже четыре недели. Последний раз он спускался за продуктами – стоял в очереди три часа вдыхая запах дезинфекции глядя как люди в масках переминаются с ноги на ногу стараясь не смотреть друг на друга. Дистанция – два метра. На асфальте были нанесены белые круги на которые нужно было вставать как в какой-то жуткой игре. Люди двигались не разговаривая только шарканье ног и кашель. Кашель был самым страшным звуком – когда кто-то закашливался очередь инстинктивно подавалась назад как единый организм и на лицах скрытых масками появлялось выражение животного ужаса. Еду выдавали бесплатно – ящики с консервами хлеб воду даже сладости. Власти делали все чтобы удержать людей по домам. Работало. Большинство сидело. Некоторые – как Дэвид – просто перестали существовать для внешнего мира.

Лондон держался. Соединенное Королевство вообще держалось лучше многих – островное положение жесткие карантинные меры дисциплина населения. Власти делали все возможное: раздавали еду обеспечивали связь поддерживали инфраструктуру. Армия патрулировала улицы врачи работали на износ волонтеры развозили лекарства. Система скрипела трещала по швам но функционировала.

Он вспомнил свой последний день в тюрьме. Серое небо над внутренним двором Пентонвиля запах мокрого асфальта и хлорки. Охранник – молодой с прыщавым лицом и равнодушным взглядом – протянул ему бумаги на подпись. «Распишитесь Кросс. И можете идти». Дэвид расписался. Вышел за ворота и они захлопнулись за ним с глухим металлическим лязгом – звук который он слышал сотни раз но теперь этот звук означал не запирание а освобождение. Только он не чувствовал себя свободным.

И вдруг сквозь эту пелену безразличия пробилась мысль – острая неожиданная: а что если он уже заражен? Что если Нексус-1 уже сидит в нем встроившись в ДНК и медленно тихо без симптомов ведет свою работу? Ему шестьдесят пять. Диабет ослабил организм. Если вирус там он может проявиться раньше чем у других. Не через пятнадцать лет – через пять. Или через год. Или уже завтра.

Он прислушался к своему телу. Сердце билось неровно – обычное дело. В боку тянуло – старая травма полученная в тюремной драке. Суставы ныли – возраст. Он не чувствовал ничего необычного. Он вспомнил как в тюрьме один из охранников рассказывал про «бешеных» – тех кого привозили из карантинных зон. «Они не люди уже – говорил он затягиваясь сигаретой. – Сидят в камере смотрят в стену а потом раз – и начинают выть. Или смеяться. Или биться головой об решетку пока не размозжат череп. А некоторые просто лежат и пускают слюни. Мозгов нет одни инстинкты». Охранник сплевывал тушил сигарету и уходил а Дэвид оставался сидеть и думать: не ждет ли его та же участь?

Эта мысль должна была бы ужаснуть его. Но не ужаснула. Он слишком устал для страха. Двадцать лет в тюрьме смерть матери предательство жены потеря сына – все это накопилось как шлак в печи и теперь просто лежало внутри не давая ни боли ни тепла. Он был пуст. И в этой пустоте страх не жил.

Он перевернулся на бок лицом к спинке дивана. Обивка пахла старой тканью и пылью. Он закрыл глаза. Сейчас он уснет. А завтра проснется и все начнется заново. Запах. Свет. Гул. Плач ребенка за стеной. Голос из громкоговорителя. Консервная фасоль на завтрак.

Бесконечность. Запертая в двадцати квадратных метрах.

Глава 2. Зеркало

Он не планировал разглядывать себя. Просто зашел в ванную по нужде – мочевой пузырь напомнил о себе тупой ноющей болью внизу живота и он кряхтя поднялся с продавленного дивана. Прошаркал босыми ногами по холодному линолеуму коридора чувствуя как подошвы прилипают к чему-то липкому. Дверь в ванную скрипнула – петли рассохлись и звук был такой будто кто-то провел ногтем по стеклу.

Он справил нужду стоя держась одной рукой за стену чтобы не пошатнуться. Струя была слабой прерывистой – простатит еще один подарок возраста и тюремной сырости. Он смыл (вода еще была хоть и текла тонкой струйкой) зевнул и уже собрался уйти обратно в полумрак квартиры когда рука сама потянулась к выключателю. Зачем – он не знал. Может просто чтобы увидеть свет. А может чтобы проверить: жив ли он еще? Существует ли? Или уже превратился в призрака который не отражается в зеркалах?

И замер.

То что он увидел заставило его издать звук – не смех не вздох а что-то среднее. Горький сухой выдох похожий на кашель курильщика. Он стоял и смотрел на себя – полностью одетого в застиранной футболке с протертыми швами и растянутых штанах что висели мешком на исхудавших бедрах. И вдруг ему захотелось увидеть все. Без прикрас. Без этой грязной одежды что хоть как-то скрывала правду.

Он разделся.

Медленно потому что каждое движение давалось с трудом. Артрит в плечах нейропатия в пальцах – они не сжимались до конца и он долго возился с пуговицей на поясе матерясь сквозь зубы. Стянул через голову футболку. Ткань прилипла к телу он потел несмотря на прохладу в квартире и когда футболка оторвалась от кожи в нос ударил запах.

Собственное тело источало этот дух и Дэвид поморщился. Он бросил футболку на пол и она легла на кафель бесформенной кучей.

Расстегнул штаны. Они были велики ему – за полгода карантина он потерял в весе сам не заметив как. Мышцы атрофировались жир исчез осталась только дряблая кожа обтягивающая кости. Штаны сползли вниз сами едва он отпустил пояс. Он перешагнул через них и остался в одних трусах – серых застиранных с прорехой на резинке. Секунду помедлил. Потом стянул и их.

– Ну ты и урод Дэвид.

Голос прозвучал глухо безэмоционально как констатация факта. Без жалости к себе. Без злости. Просто – факт. Так констатируют погоду за окном или показания счетчика. «Урод». Слово которое он слышал всю жизнь и которое теперь глядя на себя он мог только подтвердить.

Он перебирал в памяти все ярлыки все насмешки все прозвища которые к нему прилипали за шестьдесят пять лет. В школе: «Скелет» «Жираф» «Червяк». В юности: «Моль» «Зануда» «Тихоня». На работе: «Квазимодо» – это прозвище приклеилось особенно прочно. Его дал один из механиков мужик с грязным ртом и вечной сигаретой в зубах когда увидел Дэвида согнувшегося над мотором. «Гляньте Квазимодо наш молится» – заржал он и все подхватили. С тех пор иначе не называли. Даже когда он стал бригадиром смены – все равно «Квазимодо». За глаза конечно. В глаза вообще редко кто говорил – его сторонились.

И все эти слова были правдой. Что получится если сложить вместе узкие плечи впалую грудь широкий таз кривые ноги и длинную шею? Получится он. Дэвид Кросс.

Он начал осматривать себя – медленно методично как патологоанатом осматривает труп. Сверху вниз.

Плечи. Узкие покатые словно их сдавили тисками еще в утробе. Ключицы выпирали как у голодающего хотя он не голодал – просто такая конституция. Мышц на плечах почти не было: даже в молодости когда он еще пытался заниматься физкультурой плечи оставались неизменными – узкими слабыми неспособными удержать тяжесть. Теперь в старости они еще больше усохли и обвисли как пустые рукава пальто наброшенного на вешалку.