Адалин Черно – Развод на годовщину свадьбы (страница 42)

 — Ты позволяешь себе развлекаться, пока твои дети живут в хаосе?

 Останавливаюсь, вскидываю голову и смотрю на него непонимающе. Это в каком таком хаосе живут мои дети? Не помню, чтобы что-то существенное у них случилось.

 — О чем ты?

 — О том… — бурчит. — Я с сыном третий день поговорить не могу, он мне не отвечает, да и дочка. Ты им что-то сказала?

 — Ирке точно ничего не говорила. Может, Лиза? Я видела их вместе.

 Я инстинктивно напрягаюсь, потому что Гордей давно не цепляет ни словами ни делами, но вот когда дело касается детей, я все еще волнуюсь и не могу не реагировать.

 — Позвони им, может с твоего они возьмут?

 Пока набираю по очереди дочь и сына, замечаю взгляды Гордея на себе. Внимательные, острые. Что пытается разглядеть — понятия не имею.

 — Он тебя использует, понимаешь? Он давно хотел тебе в трусы залезть и залез. И что теперь? — Гордей приближается, я отступаю. Не из страха, инстинктивно. Он всегда слишком быстро стирал дистанцию и позволял себе слишком многое, но теперь у него больше ни на что нет права.

 — Кто и с какой целью залез мне в трусы тебя больше не касается, Гордей, — говорю уверенно и сухо. — Я же не раздаю тебе советы относительно твоей беременной любовницы.

 А могла бы. Интересно даже, что бы он сказал, узнав, как легко она готова променять его и избавиться от ребенка, лишь бы построить карьеру. Или он знает? И поэтому пришел сюда, вспомнил, что бывшая жена не такая и всегда в приоритет ставила семью?

 — Ты спала с ним, — говорит так, будто только что это понял и все еще не может поверить.

 — И что теперь? — спокойно повторяю. — Теперь я могу спать с кем хочу и когда хочу. Представляешь?

 Гордей сжимает кулаки. На лице проступает смесь унижения, боли и гнева. На секунду мне становится страшно, потому что он никогда не справлялся с потерями. С тем, что женщина может уйти и не вернуться. С тем, что у него больше нет власти. А теперь он потерял все. И меня и власть в компании, деньги. Единственное, что у него осталось, это техника и тачка, которые я еще не успела забрать.

 — Ты была моей женой. Моей, Лена, — он приближается ко мне. — Мы могли бы все исправить.

 — Исправить? — переспрашиваю, не в силах поверить, что он это серьезно.

 — Да, исправить. Моя связь с Лизой была ошибкой, временным помутнением, я никогда не воспринимал ее всерьез. Но теперь… — он морщится и смотрит на меня, как на сгнившие овощи. — Теперь мы уже ничего не можем исправить. Ты спала с другим, тебя касались чужие руки.

 Я хлопаю веками, все еще не в состоянии поверить, что он это серьезно.

 — Ты спал с Лизой. Или это другое?

 — Другое, — кивает. — Я мужчина. У нас это в крови.

 — В крови что? Блядство?

 — Не утрируй.

 — Уходи. Если ты пришел сказать мне только то, что я не имею права продолжать жизнь — уходи. Детям я попытаюсь позвонить еще. Если получится — сообщу.

 По правде, общаться с ним мне совсем не хочется, но я все-таки иду на эту уступку, вспоминая, что наши дети и его дети тоже.

 Он не двигается. Стоит, как камень, будто надеется, что я передумаю. Что скажу что-то еще. Что брошу в лицо обвинение или подам надежду. Но я не говорю больше ни слова. Просто смотрю на него. Даже не с ненавистью, а с пустотой. Потому что все, что было между нами, давно умерло. И пусть ему кажется, что я изменилась за одну ночь, на самом деле это длилось годами. Я просто наконец позволила себе быть собой.

 — Ты пожалеешь, — бросает Гордей. — Он не такой, как ты думаешь.

 — Будто ты такой, как я думала, — тихо отвечаю и поворачиваюсь к двери.

 В этот момент из квартиры выходит Никита. Взгляд его коротко скользит по мне, потом по Гордею. Он все понимает без слов, поэтому незамедлительно спрашивает:

 — Все в порядке?

 — Да. Гордей уже ходит, — добавляю, не отводя глаз от бывшего мужа.

 — А ты быстро действуешь, — говорит Гордей, обращаясь к Никите. — Она еще не развелась, а ты уже подсуетился.

 — Она свободна, — спокойно отвечает Никита. — А тебе и правда пора.

 Гордей дергается, сжимает челюсти, но к счастью, ему хватает ума не устраивать сцен.

 Глава 56

 Мы с Никитой уже почти подходим к машине, когда я чувствую вибрацию телефона в кармане. Достаю, не глядя, и только потом замечаю имя на экране: Ирка.

 — Извини, — бросаю Никите и нажимаю «принять».

 — Мама… — голос у дочери тихий.

 — Ирка, папа тебя с Димкой обыскался. У тебя все хорошо?

 — У меня… — она мнется. — Да, но Димка.

 — Что Димка, Ир? — я прирастаю к полу.

 Тревожное чувство расползается внутри. Сын уже взрослый и самостоятельный, но от этого он ведь не перестает быть моим ребенком. Я тревожусь о нем по-прежнему, нервничаю, если не отвечает, даже если он выбрал ту же женщину, с которой меня предал его отец.

 — Я… мы не хотели тебя беспокоить, Димка говорил, что не нужно звонить, но… Димку избили и… я не знаю, что делать.

 У меня внутри что-то обрывается.

 — Он сказал, что случилось?

 — Нет. Он просто сказал никому из вас не сообщать. Я… поэтому не отвечала. Просто… вы же понимаете, я… не умею врать, а тут папа звонит постоянно.

 — Где Дима? Он в больнице?

 — Нет, он дома. К врачу он отказался. Мне кажется, у него сотрясение, а еще сильные ушибы. Я с ним. И Дима просил не рассказывать. Но, мама, он весь в синяках, у него под глазом фингал, губа разбита...

 Я чувствую, как мои пальцы цепенеют, а в груди что-то так сильно сжимается, что невозможно дышать. Сотрясение. У моего сына. И он где-то там без меня, без моей поддержки. Почему он решил ничего не говорить? Из-за нашего последнего разговора?

 — Почему вы мне сразу не сказали?

 — Он не хотел. Он сказал, что сам виноват. Что не хочет, чтобы ты переживала.

 — Я приеду, — говорю мгновенно. — Вы же у тебя? Или у Димки?

 — У меня. Он ко мне приехал такой… едва живой.

 От последних слов я вынуждена подойти к машине и прислониться к ней рукой, потому что такое чувство, что я сейчас упаду в обморок.

 — Я скоро буду.

 Я отключаюсь и на секунду просто стою, не двигаясь. Воздуха как будто стало меньше.

 — Что-то случилось? — Никита внимательно смотрит на меня, уже подойдя ближе.

 — Диму избили. Вчера. У него сотрясение. Ира только что сказала. Они скрывали. Он не хотел, чтобы я узнала.

 — Я отвезу. Я слышал, что ты сказала.

 — Хорошо.

 Я сажусь в машину, как в тумане. И всю дорогу еду точно так же. Никита что-то говорит, спрашивает, а я просто… не могу отвечать, потому что не слышу. В ушах шумит, в груди бьется осознанием, что сын не стал рассказывать из-за меня, из-за того нашего разговора. Возможно, он не чувствовал уверенность во мне, как в матери.

 Когда Никита паркуется у дома, я почти выпрыгиваю из машины, забывая обо всем. Никита выходит следом, но я его останавливаю.

 — Я сама, ладно? Не уверена, что Димка хочет, чтобы знал кто-то еще. Ирка, думаю, даже отцу ничего не сообщила.

 — Хорошо, я буду здесь. Если что — позвони, и я поднимусь.

 Я киваю и быстро иду к подъезду. Сердце стучит в висках. Мне кажется, что я медлю, что каждая секунда слишком долгая, и я уже не успеваю — хотя куда не успеваю, сама не знаю. Просто внутри все сжато, я снова и снова слышу слова Ирки: едва живой.

 Она открывает мне дверь быстро. Даже не здоровается — просто делает шаг в сторону, как будто не может смотреть в глаза. И я понимаю, что она действительно не хотела молчать, просто обещала брату.