Адалин Черно – Развод на годовщину свадьбы (страница 30)

 Умыться оказывается недостаточно. Я захожу в душевую кабинку, встаю под струи душа и впервые за долгое время будто выдыхаю. Сложно, страшно, тяжело. Выйдя, вытираюсь полотенцем, которое Никита мне дал. Прислонившись носом к полотенцу, вдыхаю его запах. Такой же, как в спальне. Ненавязчивый, с легкой ноты цитрусов и мяты и дарящий какое-то непонятное ощущение. Мне от него слишком хорошо. Вполне возможно, именно так пахнет ощущение безопасности и силы, направленной не против тебя.

 Выйдя из душа, нахожу Никиту на кухне. Он сидит у окна и держит в руках кружку. На столе стоит вторая. Услышав мои шаги, поворачивается. Улыбается. И, кажется, совсем не напрягается от того, что на дворе ночь, а у него в квартире совершенно посторонняя женщина. В его халате, на два размера больше, разрешение надеть который она не просила.

 — Я сварил кофе. Не знаю, спишь ли ты после кофе по ночам, но вдруг.

 — Вряд ли сегодня я вообще усну, — бормочу, подходя ближе.

 Он молча подвигает ко мне кружку. Я сажусь на высокий табурет и осторожно беру чашку за ручку. Прикасаюсь второй ладошкой — горячая, даже очень.

 — Тебе не обязательно было… это все. — Я делаю неопределенный жест рукой. — Укрывательство, помощь, квартира.

 — Обязательно, — спокойно говорит он. — Не люблю, когда сильных женщин ломают.

 — Это ты меня считаешь сильной?

 — А ты нет?

 Я молчу. Потому что в последние дни чувствую себя кем угодно, но не сильной. Старой, разваливающейся, беспомощной, ни на что не влияющей — да. Сильной, пожалуй, нет.

 Никита усмехается, делает глоток из чашки.

 — Таких, как ты, Лена, возможно сломать только близким. Детям, родителям, мужьям. Я видел тебя, пока ты проходила лечение, я знал, что будь у тебя другая болезнь, с большими шансами, ты бы выкарабкалась, ты бы победила ее и пошла дальше с высоко поднятой головой. Мы, онкологи, видим это в пациентах, считываем сразу, как пациент заходит в кабинет.

 Сердце щемит. Я отвожу взгляд. Не знаю, как на это реагировать. Возможно, он прав, но сейчас я ощущаю себя распавшейся на кусочки и не знающей, куда двигаться дальше.

 — Я не привыкла быть сильной, Никит, — говорю тихо. — У меня всегда был муж, который решал все проблемы, всегда…

 Я осекаюсь, вдруг понимая, что первый звоночек, когда стоило задуматься, произошел во время болезни. Ведь правда, я всегда была ведома Гордеем. Всегда. Он брал меня за руку и вел дальше, помогал преодолеть все невзгоды и вместе со мной, рука об руку, перешагивал препятствия. Так было вплоть до болезни. Там он будто сник. И от него я впервые услышала сомнения в выздоровлении.

 — Господи, — выдыхаю, вдруг осознавая, что даже мысли не допускала, чтобы бороться, потому что муж думал по-другому.

 Неужели я и правда была такой слепой? Слепой и глупой влюбленной и доверяющей своему мужу даже не на сто, на двести процентов.

 — Ты знал? — вдруг спрашиваю, когда вижу, что Никита улыбается, глядя на меня.

 — Если ты о том, что решение не лечиться принадлежало не тебе, а ему, то да, знал.

 — Но почему? Почему не сказал?

 — А ты бы поверила? Лена… я лишь врач. Ты — пациент. Рядом с тобой был любящий муж. Так тебе казалось. И эта иллюзия жила бы очень долго, если бы…

 — Не его измена.

 И снова Никита будто знал о ней.

 — Ты не удивлен?

 — Подозревал.

 Кажется, что все вокруг все знали, кроме меня.

 — Забавно. После нашей встречи в кафе я думала, что в следующий раз позову тебя после развода, отплачу тебе за помощь, накормив ужином или угостив кофе. А теперь вот… я на твоей кухне, пью твой кофе и забрала твою кровать. Я не расплачусь.

 — Я не требую ничего взамен.

 — Почему? В смысле… у тебя много работы, пациентов, а ты играешься со мной. Почему?

 — А сама как думаешь?

 Никита резко поворачивается ко мне и мы оказываемся близко друг к другу. Маленький журнальный столик, который стоит между нами, не спасает. Я чувствую его запах, вижу, как пульсирует венка у него на шее, замечаю его губы, слишком близко расположенные к моим, его глаза, взгляд.

 — Нет, — мне кажется, что произношу это мысленно и отвожу взгляд, отворачивая голову. На деле же — говорю вслух.

 Чувствую прикосновение горячих пальцев к подбородку. Никита слегка надавливает, разворачивает меня к себе. Смотрит.

 — Да.

 — Я старше. Никита, — мотаю головой.

 Сколько у нас разницы?

 — На три года, Лен. Три. Это ничто.

 — У меня двое детей, Никита. Взрослых.

 — Да, — он вздыхает. — Здесь ты меня уделала.

 Но вместо того, чтобы отстраниться — широко расставляет ноги и придвигается ближе к журнальному столику и, соответственно ко мне тоже. Его руки ложатся на мои бедра, взгляд скользит по лицу.

 Поверить не могу, что мы вообще это обсуждаем.

 — Нет, нет, Никит, это слишком. Ты… у тебя своя жизнь, отдельная от меня и… моих проблем.

 — Я хочу быть частью твоей жизнь. И помочь тебе решить проблемы.

 Я пытаюсь отстраниться, но он не позволяет, а уже через минуту перетягивает меня к себе на колени. Как маленькую девочку, ей-богу!

 — Я с ума по тебе схожу, Лена, — вдруг говорит он. — Не скажу, что с дня, как ты переступила порог, но… не сильно позже.

 Глава 38

 Никита

 Я знаю, что не должен.

 Ни говорить ей всех этих слов, ни настаивать, ничего. Особенно в тех условиях, в которых она оказалась. Я все это прекрасно знаю, но удержаться, когда она в паре сантиметров от меня — сложно.

 Я впервые так сильно залип на женщину. Сначала просто смотрел, поражался ее стойкости и силе воле. Позже, понял, что задерживаю на ней дольше взгляд и жду очередного приема. Первое, что должен сделать врач в таких условиях — передать пациента другому доктору. Нарушение субординации ведет к ошибкам врача, которые могут стоить жизни пациенту.

 Я думал, что справлюсь. Со своим влечением к ней и чувствами, а теперь она сидит у меня на руках. Чужая, почти разведенная женщина. Только вчера сбежала из клетки, которую соорудил для нее родной муж. А уже сегодня пьет кофе из кружки на моей кухне и сидит у меня на руках.

 Слишком близко, чтобы я не думал о том, какие на вкус ее губы.

 — Я с ума по тебе схожу, Лена. Не скажу, что с дня, как ты переступила порог, но… не сильно позже.

 Шок, написанный на ее лице, быстро сменяется доводами. Она что-то говорит про то, что у нее взрослые дети. И про то, что я слишком молодой, хотя разница у нас не такая большая. Не забывает ляпнуть и про то, что это неправильно. Но при этом не отталкивает. Не спешит встать с моих рук или отвести взгляд. Ее волнение выдают чуть-чуть дрожащие пальцы, когда она гладит край халата — моего халата — на себе.

 — Я хочу быть частью твоей жизни, — говорю я. — И помочь тебе выбраться из-под руин брака.

 Она отворачивается, резко — как будто боится, что я прочитаю что-то лишнее в ее глазах. Я и так вижу там слишком много. Тогда, когда она старается не показывать, улавливаю и боль, и усталость. И… желание, в котором ей самой страшно признаться.

 Я не трогаю ее. Держу на руках, обнимаю, но не позволяю себе лишнего. Только то, чему она не сопротивляется. То, к чему готова.

 Осмелев, медленно тянусь к ее ладони, скольжу пальцами по внутренней стороне, сжимаю, переплетая пальцы. Все это — со скоростью черепахи, чтобы позволить ей забрать руку. Но когда переплетаем пальцы, я шумно втягиваю в себя воздух. И чувствую ее запах. Она пахнет моим гелем для душа и моим шампунем для волос, немного мятой и чем-то еще, что я никогда не чувствовал в своей квартире.

 — Лен, — тихо зову ее.

 Она поворачивается ко мне. Глаза блестят, губы припухли от покусываний.

 Я прикасаюсь к ее лицу ладонями. Не резко, не жадно. Аккуратно и нежно, как будто прикасаюсь к фарфору. Она не дышит. И я не дышу тоже. Только пальцы сдвигаются — от скул к шее, чувствуя под подушечками эту нервную дрожь и напряжение.

 Я уверен, что ее давно и никто так не трогал. И уверен, что у нее заходится сердце от этой близости. Так же, как и у меня.

 — Скажи, если нельзя, — прошу. — Только скажи.

 Но она молчит. Поджимает губы, смотрит мне в глаза. Дает разрешение или просто не запрещает?

 Не могу понять.