Адалин Черно – Бывшие. Ты выбрал другую (страница 2)

Сирены я слышу раньше, чем вижу мигалки. Сначала – далекий вой, похожий почему-то на волчий. Видимо, это из-за эхо, которое разносится на просторах гор. Потом звук становится ближе и громче. Красно-синие отблески на снегу кажутся почти праздничными – как гирлянда, елочные огни или дискотечные софиты.

Смешно. Нет, не смешно. Совсем не смешно, но я все равно издаю какой-то звук – не то смешок, не то всхлип.

Меня вытаскивают какие-то люди в форме. Спасатели? Медики? Я не понимаю, кто есть кто – лица сливаются в одно размытое пятно озабоченности. Кто-то светит фонарем мне в глаза – неприятно, потому что слишком ярко, – кто-то ощупывает ногу, и я ору от боли – так громко и пронзительно, что сама себя не узнаю. Это не мой голос. Не может быть мой.

– Тише, тише, девушка, все хорошо. Сейчас поедем в больницу.

Ничего не хорошо. Мне холодно – так холодно, что зубы стучат. Мне больно – ноге, голове, и вообще всему телу. А еще я в крови – своей и, кажется, чужой. Чья-то кровь на моих руках. Чья?

Мое изумрудное платье – мое красивое, дорогое платье – порвано на боку, бархат измят и испачкан. Макияж со стрелками размазался по всему лицу – я чувствую корку туши на щеках. Прическа… лучше не думать.

Мне помогают подняться в машину скорой. Внутри кузова пахнет лекарствами и почему-то резиной. Рядом – Ольга Сергеевна, которая уже очнулась и тихо постанывает с закрытыми глазами. И какой-то парень из финансового отдела – не помню его имени, что-то на «А», Артем? Антон? – с рукой, примотанной к телу, бледный как мел.

Машина едет, и каждая кочка отдается в голове и ноге вспышками боли, от которых хочется выть. Я закрываю глаза и пытаюсь не думать о том, как все это глупо. Как нелепо. Какой там корпоратив. Какие горы. Какой Новый год…

Да уж…

С Новым годом, Маша.

Глава 3

Больница курортного городка маленькая, но чистая. Пахнет антисептиком – резким, бьющим в нос – и почему-то хвоей. В углу приемного покоя стоит маленькая искусственная елочка с небольшими шарами и золотой мишурой. На верхушке – белая звезда. Выглядит очень миленько.

Меня везут на каталке. Потолок плывет надо мной – белые плитки, лампы дневного света, чьи-то лица. Рентген на холодном столе, жужжание аппарата, «не двигайтесь». После осмотр… Перевязка головы – бинты пахнут чем-то медицинским и пугающим.

Врачи говорят что-то про «легкое сотрясение» и «ушиб голени, повезло, что не перелом». «Повезло» – странное слово для того, что произошло. Я киваю и не слышу.

В голове – вата. Звуки приглушенные, цвета блеклые, как будто кто-то выкрутил яркость мира на минимум. Наверное, это шок. Или обезболивающие уже подействовали – они вкололи мне что-то, от чего мир стал мягким и приглушенным.

Меня оставляют в коридоре – сидеть на жесткой кушетке, обтянутой потрескавшимся дермантином, ждать дальнейших указаний. Сказали, что скоро переведут в палату на ночь, для наблюдения.

В коридоре пусто и тихо. Только где-то капает вода, и гудят лампы.

Я смотрю на свои руки. Ободранные костяшки до чего-то розового. Даже думать не хочу, что это. Сломанный ноготь на безымянном пальце почти у основания. Пятно засохшей крови в складках ладони.

Веселенький корпоратив.

Ленка где-то здесь – у нее царапины и ссадины, ничего серьезного, только шок и слезы. Она прибегала – растрепанная, с черными потеками туши на щеках и ссадиной на лбу. Плакала. Обнимала меня так крепко, что я вскрикнула от боли, но не оттолкнула. Потом ее увела медсестра – «вам тоже нужен осмотр, пойдемте». Остальные – кто-то в больнице, кто-то уехал с теми, кто не пострадал. Куда – не знаю. Думать об этом нет сил.

Я прислоняюсь головой к стене и закрываю глаза. Сердце бьется медленно и тяжело. Каждый удар отдается в висках.

Тишина. Затем следуют шаги.

– Маша?

Голос.

Что-то внутри меня замирает. Еще до того, как я осознаю, еще до того, как пойму – что-то внутреннее, на уровне инстинктов, узнает этот голос.

Я открываю глаза.

Передо мной – мужчина в белом халате. Высокий – я помню, как моя голова идеально ложилась ему в изгиб шеи. Темные волосы, прическа немного иная, чем он носил раньше. Резкие скулы, щетина на подбородке. Глаза – серые, с зелеными крапинками, которые видны только вблизи. Я знаю это, потому что когда-то смотрела в них часами. Засыпала, глядя в них. Просыпалась.

Два месяца…

Два месяца без личной жизни…

Два месяца с того дня, как он сказал: «Прости, Маш, но я ухожу». Сказал и ушел. Собрал вещи и ушел. Оставил меня стоять посреди кухни, которую мы вместе красили, с кружкой остывшего чая в руках…

Сердце останавливается. Или это мне кажется? Одно бесконечное мгновение.

– Тимур?

Это не может быть он.

Но это он.

Глава 4

– Маша?

Он произносит мое имя так, будто не верит собственным глазам. Голос – тот самый голос, от которого у меня когда-то подкашивались ноги – звучит растерянно, почти испуганно. И, честно говоря, я тоже не верю своим глазам. Моргаю раз, другой, но он никуда не исчезает.

Тимур. Здесь. В белом халате. В какой-то богом забытой больнице горнолыжного курорта.

Вселенная, ты издеваешься? Это что, какая-то больная шутка?

Сердце колотится так, что, кажется, слышно на весь коридор. В висках пульсирует – не от раны, от него. Ладони мгновенно становятся влажными. Все тело – измученное, разбитое, уставшее – вдруг просыпается, напрягается каждой клеточкой.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваем мы одновременно и оба замолкаем.

Эхо наших голосов гаснет в пустом коридоре. Где-то капает вода, гудят лампы, секунды растягиваются в вечность.

Он первый приходит в себя. Профессионализм берет верх – я вижу, как меняется его лицо, как напрягается челюсть, как он словно надевает маску врача. Плечи расправляются, взгляд становится цепким, оценивающим. Но взгляд… выдает. В них – растерянность, которую он пытается спрятать. И что-то еще, что я боюсь назвать.

– Ты была в том автобусе, – не спрашивает, а утверждает.

Окидывает меня быстрым, профессиональным взглядом, и я чувствую, как этот взгляд сначала скользит по мне, а потом задерживается. На перевязанной голове. На ссадинах на руках. На порванном платье, которое когда-то было таким красивым.

– Дай посмотрю.

Он подходит ближе, и я наконец могу разглядеть его как следует. Лампы дневного света безжалостны, но ему это только на пользу.

Боже.

Боже мой.

Два месяца его не видела, а он стал только лучше. Как это вообще возможно? Это честно?

Я сижу здесь – разбитая, окровавленная, с размазанной тушью и растрепанными волосами, – а он выглядит так, будто сошел с обложки какого-нибудь календаря «Горячие доктора».

Темные волосы чуть длиннее, чем я помню – непослушные пряди падают на лоб, и мне хочется убрать их наверх, провести пальцами, как я делала раньше. Они аккуратно зачесаны назад, но одна прядь все равно выбивается.

На подбородке трехдневная темная щетина, идеально подчеркивающая линию челюсти. Острую. Мужественную. Такую, что хочется провести по ней пальцами, почувствовать легкое покалывание под подушечками.

Скулы – высокие, резкие – те самые скулы, которые я когда-то целовала в темноте. Губы – полные, чувственные, с едва заметным шрамом в уголке. Упал с велосипеда в детстве, врезался в забор, ему даже три шва наложили. Я знаю эту историю наизусть. Он рассказывал мне ее в нашу третью ночь вместе, когда мы лежали в темноте и делились секретами, как подростки.

Халат не скрывает широких плеч – наоборот, подчеркивает их разворот. Под ним – темно-синяя рубашка, и я вижу, как ткань натягивается на груди, когда он наклоняется ко мне. Пуговица на воротнике расстегнута, и в вырезе видна ложбинка между ключицами. Я помню, как прижималась губами к этому месту.

Помню вкус его кожи…

Он явно не забросил спортзал. Судя по рельефу предплечий, который я замечаю, когда он закатывает рукава халата, он там практически живет. Мышцы перекатываются под кожей – сильные, рельефные. Вены на тыльной стороне ладоней слишком заметны. Длинные пальцы с аккуратно подстриженными ногтями.

Рост – метр восемьдесят пять. Я помню, как идеально помещалась в его объятиях. Как моя голова ложилась ему точно в изгиб шеи. Как он обнимал меня со спины, и я чувствовала себя маленькой, защищенной и любимой…

Нет. Не думать об этом. Не сейчас и не здесь.

– Маша, – его голос выдергивает меня из ступора. Низкий, с легкой хрипотцой. Голос, который в темноте шептал мне нежности на ухо. Голос, который говорил «я люблю тебя». Голос, который сказал «я ухожу». – Мне нужно осмотреть рану на голове. Можно?

Я киваю, не доверяя собственному голосу. Боюсь, что если открою рот – вылетит что-то не то. Или вообще ничего не вылетит, потому что горло сжалось так, что не протолкнуть ни звука.

Он садится рядом на кушетку – близко, слишком близко. Дерматин скрипит под его весом. Его бедро почти касается моего – сантиметр, может быть, два. Тепло его тела ощущается даже на расстоянии. Я чувствую его запах – дорогой одеколон, что-то древесное и пряное, с нотками бергамота и кедра. И под ним – его собственный запах, теплый, мускусный, мужской. Тот запах, который я узнала бы из тысячи. Тот запах, которым пахла его подушка – та, что осталась у меня и которую я так и не смогла выбросить.

Мое предательское тело мгновенно все вспоминает. Каждое прикосновение, поцелуй и проведенную вместе ночь.