Адалин Черно – Бывшие. Ты выбрал другую (страница 1)
Адалин Черно
Бывшие. Ты выбрал другую
Глава 1
Автобус пахнет мандаринами, шампанским и чьими-то слишком сладкими духами – такими приторными, что першит в горле.
Но мне неожиданно нравится. Этот запах из детства, эдакое предвкушение чуда, трепет в груди, когда просыпаешься утром тридцать первого декабря и понимаешь: сегодня.
Сегодня – можно верить в волшебство. Первый снег за окном кружится в свете фар, словно кто-то там, наверху, высыпает на нас целые мешки конфетти, и я ловлю себя на том, что прижимаюсь лбом к холодному стеклу, как маленькая.
– «Пять минут, пять минут!» – орет Ленка с заднего сиденья, и половина автобуса подхватывает – нестройно, пьяненько, счастливо.
Я смеюсь, хотя знаю, что фальшивлю безбожно – медведь не просто наступил мне на ухо, он еще и потоптался там вволю.
Но какая разница? Тепло чужих голосов обволакивает меня.
Мы едем на корпоратив в горы, на настоящий горнолыжный курорт, и впереди целых три дня без отчетов, дедлайнов и бесконечных созвонов.
Три дня на то, чтобы просто пожить – не старшим менеджером, не ответственной Машей, а просто… собой.
Ольга Сергеевна, наш бухгалтер, женщина обычно строгая и сдержанная – из тех, кто может заморозить взглядом на расстоянии трех метров – сейчас в смешной повязке с оленьими рожками покачивается в такт музыке и подпевает.
Рожки слегка съехали набок, и от этого она выглядит такой… настоящей. Я улыбаюсь, глядя на нее. Кто-то уже открыл шампанское – я слышу хлопок и визг, и по салону плывет запах игристого.
– Маша, держи! – Вадик из отдела продаж протягивает мне пластиковый стаканчик с пузырящейся жидкостью.
Его щеки раскраснелись – то ли от духоты в автобусе, то ли он уже не первый стаканчик держит в руках.
– Спасибо, но я потом, – качаю головой.
Не могу. Обычно я не отказываюсь, но сегодня и все три дня пить не буду. Еще никто из коллектива не знает о моем положении, но я уже придумала три отмазки на случай, если всем станет интересно.
– Да ладно тебе! Новый год же!
Я все-таки беру стаканчик, но только пригубливаю, едва губы смачиваю, чтобы отстал. Шампанское холодное и горьковатое. За окном проплывают заснеженные ели – такие густые и неправдоподобно красивые, что кажутся нарисованными. Как на открытках, которые бабушка присылала мне в детстве.
Мы поднимаемся все выше. Уши чуть закладывает от перепада давления. Дорога петляет, и я чувствую, как автобус покачивает на поворотах – мягко, убаюкивающе, как в люльке.
Но водитель кажется опытным: вон как руки уверенно лежат на руле, да и возраст приличный, первая сидина на бороде уже пробилась. В общем, выглядит он как человек, который эти серпантины знает наизусть.
– «А снег идет, а снег идет…» – теперь поют что-то из старого, и я вдруг ловлю себя на том, что улыбаюсь. По-настоящему. Уголки губ сами тянутся вверх, и в груди разливается что-то теплое.
Мне двадцать семь. Я старший менеджер проектов в небольшой, но амбициозной IT-компании. У меня своя квартира (ипотечная, конечно – еще пятнадцать лет выплачивать – но своя), рыжий кот Пельмень (подобрала у подъезда два года назад – тощего, блохастого, с порванным ухом, а теперь он толстый, наглый и спит исключительно на моей подушке) и полное отсутствие личной жизни последние… сколько там? Два месяца?
Что-то неприятно колет в груди. Тоненько, но ощутимо.
Нет. Сегодня об этом я думать не буду!
Я одергиваю подол своего зеленого бархатного платья, чтобы чем-то занять руки. Его я специально купила к корпоративу, потратила половину предновогодней премии, но оно того стоило.
Глубокий изумрудный оттенок, мягкий бархат приятен к телу, V-образный вырез – не вызывающий, но достаточно открытый, чтобы чувствовать себя красивой. Длина чуть выше колена. Ленка сказала, что я в нем выгляжу на «дорого-богато», и я решила считать это комплиментом, хотя до сих пор не уверена, что она имела в виду.
Под платьем – телесные колготки, потому что я оптимистка и верю, что в отеле будет тепло. На ногах – черные лодочки на каблуке, которые лежат в пакете под сиденьем, пока я еду в удобных угги.
Волосы собраны в низкий пучок, локоны у лица – я завивала их сорок минут, пока Пельмень сидел на раковине и смотрел на меня с выражением глубочайшего презрения. Я даже сделала макияж – не свой обычный «тушь и бальзам для губ», а вечерний, с тенями и стрелками. Стрелки, кстати, получились только с четвертой попытки.
– Ох, крутой какой поворот, – бормочет Ольга Сергеевна впереди меня, и в ее голосе слышится легкая тревога.
Я отрываюсь от своих мыслей и выглядываю в окно. Она права – дорога здесь совсем узкая, автобус едва помещается. С одной стороны – темная скала, с другой – обрыв, прикрытый хлипким металлическим ограждением. Где-то там, внизу, – темнота и верхушки елей, которые кажутся крошечными. Снег валит все гуще, и дворники едва справляются, оставляя на стекле мутные полосы.
Настроение чуть меркнет. Словно кто-то приглушил яркость праздничных огоньков внутри меня.
– Еще полчаса! – объявляет водитель по громкой связи. Голос у него спокойный, хриплый и уверенный. – Почти доехали!
Раздается нестройное «ура». Кто-то снова запевает, на этот раз что-то про елочку, которой холодно зимой. Я откидываюсь на спинку сиденья и прикрываю глаза, прижимаю ладонь к животу, которого еще не видно. Полчаса и потом – теплый отель, ужин, может быть, безалкогольный глинтвейн у камина…
Автобус входит в очередной поворот.
И тут все происходит одновременно…
Я чувствую это раньше, чем понимаю – задние колеса теряют сцепление. Это такое особенное ощущение, когда машина вдруг начинает жить своей жизнью, когда ты понимаешь, что физика больше не на твоей стороне. Желудок подскакивает к горлу. Водитель что-то кричит – не слова, просто звук, полный ужаса. Автобус дергается, и меня швыряет вбок – плечо больно ударяется о стекло.
– Держитесь! – орет кто-то.
Но держаться не за что.
Автобус скользит – я слышу визг покрышек, потом страшный скрежет металла о камень, от которого сводит зубы. Мы кренимся вправо – сначала немного, так, что можно еще обмануть себя, что он сейчас выровняется, но потом все сильнее, сильнее. Я вижу, как Вадик летит через проход, как стаканчики с шампанским разлетаются по салону, обрызгивая всех игристым. Сумки падают с полок, кому-то прилетает по голове.
Ленка кричит.
Я пытаюсь за что-то ухватиться, но руки соскальзывают со спинки сиденья – проклятый бархат и вспотевшие ладони. Автобус кренится еще сильнее, и я понимаю с какой-то ледяной ясностью: мы сейчас перевернемся. И упадем… Ледяная паника заполняет грудь, сдавливает ребра. Я не могу вдохнуть. Не могу.
А потом следует удар.
Глава 2
Меня выбрасывает из сиденья, и я лечу, как тряпичная кукла. Ударяюсь головой обо что-то твердое – то ли о поручень, то ли о спинку кресла. В глазах вспыхивает белым – ослепительно и больно, потом черным.
Звуки доходят до меня как сквозь вату. Крики – далекие и приглушенные. Стоны. Чей-то плач – детский? Нет, взрослый, но такой беспомощный… Стекло хрустит под чьей-то тяжестью.
Автобус лежит на боку – это я понимаю не сразу, а когда пытаюсь подняться, то обнаруживаю, что сижу на окне. Мозг отказывается это принимать – как можно сидеть на окне?
Но вот же оно: сквозь стекло под моими ногами видна земля, снег, какие-то ветки. Стекло потрескивает, и я замираю, боясь шевельнуться. Не провалиться бы.
Голова раскалывается. Такая боль, что тошнит. Я поднимаю дрожащую руку и касаюсь виска. Пальцы утопают в чем-то горячем. Я быстро одергиваю руку и смотрю на красные подушечки.
Это моя кровь… Это я сейчас смотрю на свою кровь…
– Все живы? – кричит кто-то.
Ольга Сергеевна неподвижно лежит чуть впереди – как-то неправильно, неестественно, как сломанная марионетка. Ее оленьи рожки съехали набок, но я вижу – или мне кажется, что вижу? – как поднимается и опускается ее грудь. Жива. Просто без сознания. Пожалуйста, пусть она будет просто без сознания…
– Маша! Маша, ты как?!
Ленка. Слава богу, Ленка. Ее живой и настоящий голос я именую якорем в этом хаосе.
– Я… – я пытаюсь встать и понимаю, что правая нога не слушается. Не то чтобы боль была сильной, она скорее тупая, глубокая, пульсирующая где-то в самой кости. Такая, от которой темнеет в глазах, если двигаться. – Кажется, я ногу… что-то с ногой.
Холод. Я только сейчас замечаю, как холодно. Лобовое стекло разбито – зияет черной дырой, похожей на рану, – и в автобус врывается ледяной воздух. Он обжигает легкие. Снежинки залетают внутрь и тают на моем лице, смешиваясь с чем-то теплым и соленым.
Кровь. Это кровь. И, может быть, слезы – я не уверена.
Следующий час, или два, превращается в размытое пятно. Я не знаю сколько проходит, время растягивается и сжимается, как резиновое. Кто-то звонит по телефону:
– Алло… авария… пожалуйста… скорее… мы на серпантине… там знак был…
Кто-то пытается выбраться через аварийный выход, ругаясь сквозь зубы. Вадик ломает заднее стекло – я слышу звон, потом еще один. Холод становится нестерпимым, забирается под кожу и оседает в костях. Меня начинает трясти – крупной, неконтролируемой дрожью. Я обнимаю себя, молясь чтобы ничего не случилось ни со мной, ни с малышом…
Мы ждем.
Я считаю вдохи. Один. Два. Три. Это помогает не думать и не чувствовать. Четыре. Пять.