Адалин Черно – Бывшие. Ты выбрал другую (страница 3)
Внизу живота разливается тепло – неуместное, неправильное и невозможное. Я в разбитом состоянии, в крови, в больнице – а мое тело реагирует на него так, будто ничего не изменилось. Будто он не разбивал мне сердце и не уходил.
Его пальцы – длинные, ловкие, пальцы хирурга – осторожно касаются повязки на моем виске. Прикосновение невесомое, почти нежное. Я чувствую тепло его кожи сквозь марлю. Мурашки бегут по позвоночнику.
Не реагировать. Не показывать. Не дать ему понять.
– Кто тебя осматривал?
Глава 5
– Кто тебя осматривал?
– Не помню, – честно отвечаю я. Голос звучит хрипло и отчужденно. Откашливаюсь. – Какой-то врач. Пожилой и с усами.
– Какой-то врач, – он хмыкает, и я слышу в его голосе тень прежнего Тимура. Того Тимура, который подшучивал надо мной за завтраком. Который смеялся так, что у меня сжималось сердце от счастья. Который мог одной фразой заставить меня улыбнуться даже в самый паршивый день. – Дай угадаю, Петрович. Он хороший, опытный, но… – пауза, – я хочу сам посмотреть. Не возражаешь?
В его голосе – что-то, похожее на просьбу и это так непохоже на уверенного, всегда знающего, что делать, Тимура, что я теряюсь.
Я мотаю головой – и тут же жалею об этом. Виски прошивает болью – острой и ослепляющей. Я морщусь, зажмуриваюсь.
– Тихо, тихо, – его ладонь ложится мне на плечо, придерживая. Теплая, тяжелая, но такая по-Надежная. Я чувствую каждый его палец сквозь тонкий бархат платья. – Не дергайся. Я держу.
И он правда держит. Как держал когда-то, когда мне было плохо. Когда я болела, плакала, грустила и когда…
Хватит.
Он аккуратно снимает повязку – слой за слоем, осторожно снимая присохшую марлю. Я смотрю на его лицо, пока он изучает рану, – сосредоточенное, серьезное. Профессиональное. Брови чуть сведены к переносице. Между ними – морщинка, тонкая, едва заметная. Раньше ее не было. Или была, а я не замечала? Два месяца. Что случилось с ним за это время? Почему он здесь, в этой глуши, а не в Москве, не в престижном Склифосовского, где у него была блестящая карьера?
Его длинные темные ресницы отбрасывают тени на скулы. Я никогда не понимала, почему у мужчин такие красивые ресницы, тогда как женщинам все время требуется множество дополнительных процедур. Это несправедливо.
– Неглубокая, – наконец говорит он. Голос ровный, врачебный. – Швы не нужны, но я обработаю заново. Петрович использовал старую методику. И заклею нормально, специальным пластырем. Шрама не останется.
Он говорит это так, будто это важно – будет шрам или нет. Будто его это действительно волнует.
Он встает и идет к медицинскому столику в углу. Я смотрю ему вслед – на широкую спину, на то, как двигаются мышцы под тканью рубашки при каждом движении. На узкие бедра. На длинные ноги. На то, как уверенно он двигается в этом пространстве – как человек, который знает свое дело.
Маша, соберись. Ты выглядишь как жертва катастрофы – потому что ты и есть жертва катастрофы. Хватит пялиться на бывшего.
Он возвращается с лотком, в котором лежат антисептики, ватные диски, какие-то пластыри в стерильных упаковках. Снова садится рядом. Так же близко. Так же невыносимо близко. Его колено касается моего – случайно? – и меня будто током бьет.
– Будет щипать, – предупреждает он, смачивая ватный диск чем-то резко пахнущим.
Я киваю. Осторожно, чтобы снова не разбудить боль во всем теле.
Первое прикосновение ваты к ране заставляет меня зашипеть сквозь зубы. Жжет, щиплет, глаза сами собой наполняются слезами. Он придерживает мой подбородок свободной рукой – твердо, но бережно. Его большой палец лежит на моей щеке. Так близко к губам. Я чувствую каждую линию его кожи, каждый отпечаток.
– Прости, – говорит тихо. Почти шепотом.
И я не знаю, за что именно он извиняется. За антисептик? За то, что причиняет боль? За то, что ушел? За то, что не позвонил ни разу за два месяца? За то, что разбил мне сердце и даже не оглянулся?
Или за то, что появился снова – вот так, без предупреждения, без права на защиту?
Его лицо совсем близко. Я чувствую его дыхание на своей коже – теплое, ровное. Вижу каждую его ресницу. Золотые крапинки в серо-зеленых глазах. Расширенные зрачки. Если я подамся вперед – совсем чуть-чуть, несколько сантиметров – наши губы встретятся. И я знаю, я помню, какие они на вкус. Как он целуется – сначала нежно, почти невесомо, а потом…
Эта мысль бьет меня как током. Я отвожу взгляд, резко, почти судорожно. Смотрю на небольшую елочку в углу. На плакат о профилактике гриппа – «Мойте руки! Носите маски!». На потрескавшийся линолеум. На что угодно, кроме его серо-зеленых глаз, в которых так легко утонуть.
– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я, чтобы заполнить повисшую тишину. Голос звучит почти нормально. Почти. – В смысле, ты же был в Москве. В институте Склифосовского. Ты столько лет шел к этой должности. Ты говорил, что это твоя мечта…
Я осекаюсь. Мы много о чем говорили. Строили планы. Мечтали.
– Уволился, – он отвечает коротко, сосредоточенно обрабатывая мой висок. Не смотрит мне в глаза. – И перевелся сюда.
– Сюда? – я не могу скрыть удивления. Голос звучит почти возмущенно. – В горы? Почему?
Это не имеет смысла. Тимур был одержим своей карьерой. Хирург-травматолог, один из лучших в своем потоке. Его ждало блестящее будущее – заведование отделением, научные работы, признание. И вдруг – больница в курортном городке?
Пауза. Его пальцы на мгновение замирают на моем лице.
– Долгая история.
Голос – глухой, закрытый. Стена. Он не хочет рассказывать. Ладно. Я не имею права требовать. Мы больше не вместе. Его жизнь – больше не мое дело.
Как и моя – не его.
– Так, – он отстраняется, разглядывая свою работу. Профессиональный взгляд, оценивающий. – Голова готова. Теперь покажи руки.
Глава 6
Я послушно протягиваю ему ладони – ободранные, в мелких порезах, в пятнах засохшей крови. Неловко. Стыдно. Мои руки выглядят ужасно – грязные, разбитые ногти, содранная кожа на костяшках. Не руки успешной молодой женщины. Руки жертвы аварии.
Он берет их в свои – обеими руками, бережно, как что-то хрупкое – и переворачивает, осматривая. Его большие пальцы скользят по моим запястьям. Там, где бьется пульс. Он наверняка чувствует, как часто стучит мое сердце.
Его руки теплые. Сильные. Знакомые до боли. Я вспоминаю, как эти руки обнимали меня. Как скользили по моему телу в темноте. Как переплетались с моими пальцами. Как держали меня, когда я засыпала.
Как отпустили – когда он уходил.
Да хватит!
Он начинает обрабатывать ссадины – осторожно, тщательно. Молчит. Я тоже молчу.
Тишина между нами – густая, плотная. Вязкая. Душная. Столько недосказанного. Столько вопросов, которые застревают в горле. Почему ты ушел? Почему так и не позвонил? Почему я до сих пор не могу забыть? Почему я до сих пор вижу тебя во сне? Почему мое сердце колотится так, будто мне снова девятнадцать и я влюблена впервые?
Лампы гудят. За окном – чернота и снег. Где-то далеко смеются люди.
Новый год.
– Нога, – наконец говорит он, нарушая молчание. Его голос звучит хрипло, будто ему тоже трудно говорить. – Мне сказали, ушиб. Сильно болит?
– Терпимо.
Вранье. Болит так, что хочется выть. Но я не скажу ему этого. Не покажу слабость. Не сейчас, когда он смотрит на меня так… так…
Он опускается на корточки передо мной. Это движение – такое простое, такое обыденное – почему-то заставляет сердце сжаться. Он – внизу. Я – сверху. Он смотрит на меня снизу вверх, и в его глазах что-то мелькает. Что-то темное, жадное, такое знакомое…
Мой задранный подол платья – того, что осталось от моего прекрасного изумрудного платья, – открывает голень. Порванные колготки, которые когда-то были телесными, а теперь в пятнах крови и грязи. Синяк на щиколотке – большой, уже наливающийся лиловым. Он осторожно ощупывает лодыжку – профессионально, но так бережно, что у меня перехватывает дыхание. Икру. Его пальцы скользят по коже – теплые, уверенные, – и у меня мурашки бегут до самых кончиков волос.
Это медицинский осмотр. Просто осмотр. Ничего больше. Он врач. Я пациент. Точка.
Но почему тогда так горит кожа там, где он касается? Почему тело выгибается навстречу его рукам – едва заметно, но я чувствую? Почему так трудно дышать?
И когда он поднимает голову и наши глаза встречаются…
Мир замирает.
Его зрачки расширены. Губы чуть приоткрыты. На скулах – легкий румянец. Он смотрит на меня – не как врач на пациента. Как мужчина на женщину. Как когда-то смотрел, перед тем как целовать. Перед тем как раздевать. Перед тем как…
Он быстро отводит взгляд. Слишком быстро. Отдергивает руки от моей ноги, будто обжегся. Встает – резко, почти рывком.
– Ничего серьезного, – его голос звучит хрипло, сдавленно. Он откашливается. – Отек небольшой. Мазь, покой, холод первые сутки. Я выпишу рецепт.
Он отходит к столу. Спиной ко мне. Я вижу, как напряжены его плечи под тканью халата. Как он стоит, опираясь руками на стол. Как склоняет голову.
Он пишет что-то на рецептурном бланке. Ручка скрипит по бумаге.
Я разглядываю его спину – широкую, сильную – и думаю о том, как странно устроена жизнь. Как жестоко. Как нелепо.
Два месяца назад я плакала в подушку, свернувшись калачиком на том месте, где раньше лежал он. Не понимая, что сделала не так. Перебирая в памяти каждый день, каждый разговор, каждое слово – пытаясь найти момент, когда все сломалось.