Abylai Zholdas – Протокол (страница 2)

— Про роботов?

— Про ИИ.

— Это одно и то же?

— Не совсем.

Адам тоже заглянул — тайком, пока отец не видел, вечером когда книга лежала на столе раскрытой. Прочитал одну строчку: «К 2030 году от двадцати до тридцати процентов существующих рабочих мест могут быть частично или полностью автоматизированы». Тогда это было просто числом. Числа в книгах всегда были просто числами — там, на страницах, без связи с тем, что было вокруг.

В декабре отец принёс на кухню ноутбук.

— Смотри.

Программа, в которую можно было написать вопрос — и она отвечала. Не как поисковик, выдающий список ссылок. Как человек, который много читал и умеет говорить об этом связно. Адам написал: «Почему динозавры вымерли?» Программа ответила на полстраницы — про астероид, про резкое изменение климата, про то, что некоторые группы выжили и стали птицами. Интересно, с подробностями, без лишнего.

— Она умная?

— Она знает много. — Отец смотрел в экран, а не на Адама. — Это не совсем одно и то же.

— А умнее тебя?

Отец подумал. Не обиделся — именно подумал, как думают над вопросом, который заслуживает настоящего ответа, а не быстрого.

— В каком-то смысле — да. Знает больше фактов. Быстрее обрабатывает. Но она не знает, что такое пять утра. Зачем я встаю в темноте. Не видит, зачем это нужно, — и не потому что не объяснили. Просто — не видит.

— Но она могла бы научиться?

— Прочитала бы об этом всё написанное. — Отец закрыл ноутбук. — И всё равно не поняла бы.

Адам промолчал. Он не был уверен, что отец прав — но чувствовал, что спорить не стоит. Не потому что отец старше. Потому что за его словами было что-то, до чего Адам пока не дорос, и он это знал, даже не умея назвать.

По телевизору всё чаще говорили про ИИ.

Слово входило в обиход постепенно, как входит любое слово, когда его начинают произносить достаточно часто: сначала замечаешь, потом перестаёшь, потом думаешь, что оно всегда было. В феврале показывали репортаж: в каком-то городе закрыли колл-центр, двести человек. Журналистка брала интервью у женщины лет сорока — та говорила спокойно, голос ровный, слова правильные. Но руки у неё были сложены очень плотно, пальцы в пальцы, костяшки побелели. Адам смотрел на её руки и не слушал, что она говорила.

Отец тоже смотрел. Не говорил ничего. Мать тихо вышла на кухню.

— Им помогут? — спросил Адам.

— Переквалифицируют, наверное.

— На что?

— На что-нибудь.

Адам посмотрел на отца. В слове «на что-нибудь» было что-то, что не вязалось с тем, как отец обычно говорил. Отец говорил конкретно: план такой, вот что делаем, вот куда идём. «На что-нибудь» было чужим словом. Как будто сказал то, что сам не знал как заполнить.

Через несколько минут отец переключил канал.

Адам ещё немного сидел перед экраном. Думал о женщине с белыми костяшками. О том, что она говорила правильные слова, а руки говорили другое. О том, что «на что-нибудь» — это почти то же самое. Правильные слова, а за ними — пустота, которую не знаешь чем заполнить.

Он не знал тогда, что запомнит это.

Весной в их класс пришла новая учительница по математике.

Молодая, с коротко стриженными волосами — такая стрижка была модной и одновременно практичной, ничего лишнего. Она приносила ноутбук и иногда показывала через проектор что-то помимо задач. Однажды — как нейросеть рисует картинки. Вводишь слова, она рисует.

Класс попросил написать «кот верхом на ракете». Нейросеть нарисовала кота верхом на ракете. Все засмеялись — по-разному: кто-то просто потому что смешно, кто-то с той особенной интонацией, с которой смеются, когда что-то одновременно нравится и немного пугает.

— Это значит, художники без работы останутся? — спросил кто-то с задней парты.

— Это значит, что художникам придётся делать то, что нейросеть не умеет.

— А она умеет всё?

— Пока нет.

Пауза. Адам смотрел на экран, где кот сидел на ракете с видом, который мог означать что угодно.

— А потом?

Учительница помолчала. Потом улыбнулась — не той улыбкой, с которой отвечают на простые вопросы. С той, с которой смотрят на вопрос, который тебе тоже интересен, и ты не знаешь ответа, и это не смущает, а только делает вопрос интереснее.

— Это мы с вами и выясним.

Адам записал это в тетрадь в клетку. Не про нейросеть и кота — именно эту фразу: «это мы с вами и выясним». Он тогда ещё записывал всё, что казалось важным — не понимая пока, почему важным, просто чувствуя, что надо сохранить. Тетрадь потерял через месяц, как теряются все тетради. Фразу помнил долго.

Лучшим временем дня по-прежнему было пять утра.

Адам вставал теперь регулярно — через день, через два. Не каждое утро, потому что иногда просто не слышал, или слышал и не мог заставить себя выйти из-под одеяла, и это тоже было частью ритма. Иногда выходил и просто сидел молча. Иногда говорили.

В конце марта — за окном уже светлело раньше, первые птицы начинали раньше семи — отец сказал без предисловий, не отрывая взгляда от кружки:

— Читал, что к 2030 году ИИ заменит около тридцати процентов профессий.

Адам подождал. Казалось, что за этим будет ещё что-то.

Но отец замолчал.

— Ты беспокоишься? — спросил Адам.

— Нет. Думаю. Это разные вещи.

— А твою работу заменят?

Отец посмотрел на кружку. На ту сторону, где ручка была отбита, — то место, с которого начиналась и которым заканчивалась.

— Может быть. Часть её уже автоматизировалась. Отчёты, которые я раньше делал руками — теперь делает программа. Маршруты — алгоритм. Я проверяю.

— И что ты теперь делаешь?

— Слежу, чтобы алгоритм не ошибался.

Он взял кружку. Отпил. Поставил.

За окном небо розовело — медленно, как бывает в конце марта, когда зима уже не держит, но весна ещё не уверена в себе. Адам смотрел на отцовские руки на столе — большие, привычные, с этой постоянной сухостью на костяшках — и впервые подумал о них как об отдельном предмете. Руки, которые умели что-то делать. Которые привыкли что-то делать. И которые теперь следили, чтобы другое не ошибалось.

— Пап. А молоток заменяет плотника?

Отец посмотрел на него — с удивлением, которое бывает, когда ребёнок попадает в точку, куда взрослый не ожидал.

— Молоток — нет. Экскаватор — да. Смотря какой инструмент и смотря какой плотник.

— Тогда как понять — какой?

Отец поставил кружку.

— Пока не знаю.

Это был первый раз, когда Адам услышал от него «не знаю» про что-то важное. Не «не знаю, где ключи» и не «не знаю, придёт ли дядя Витя» — а «не знаю» про вопрос, который имел значение. Сказал просто. Без добавки, без «но мы разберёмся», без «всё будет хорошо». Просто — не знаю.

Адам смотрел на него. Отец смотрел в окно.

За стеклом розовело. Небо становилось тем конкретным оттенком, который бывает только в самый момент рассвета — не розовым ещё, не голубым, чем-то между, что не держится дольше нескольких минут.

В мае отец купил ещё одну книгу — тонкую, в мягкой обложке: «Человек в эпоху машин».

— О чём она? — спросила мать за ужином.