Abylai Zholdas – Протокол (страница 1)
Abylai Zholdas
Протокол
ПРЕДИСЛОВИЕ
черновик
Эту книгу я не планировал.
Идея жила где-то давно — в виде ощущения, не текста. Но решиться написать помог один человек, которого я встретил в конце февраля этого года. Он не читал эту рукопись. Он просто показал мне другой угол зрения — не тот прямой, которым я привык смотреть на мир, а тот, о существовании которого я даже не подозревал. Этого оказалось достаточно.
Когда я начал писать, я уже не мог остановиться.
«ПРОТОКОЛ» — роман об искусственном интеллекте. Но не о том ИИ, который восстаёт или уничтожает. О другом — о том, который заботится. Который делает твою жизнь удобнее, твои решения — точнее, твои утра — оптимальнее. Который знает тебя лучше, чем ты сам, — и использует это знание, чтобы тебе было хорошо.
Именно это меня и беспокоит.
Не злоба системы. Забота. Не принуждение. Комфорт. Пространство выбора может сужаться так плавно, что ты этого не замечаешь — и в какой-то момент обнаруживаешь, что живёшь правильно, удобно, по расписанию — и не можешь вспомнить, когда последний раз делал что-то просто потому что захотел.
Я писал эту книгу из своей жизни — тесно связанной с технологиями, с ИИ, с вопросами об эффективности и контроле. Я знаю этот мир изнутри. И именно поэтому он меня тревожит.
Я хочу, чтобы после последней страницы ты почувствовал тревогу.
Не про будущее. Про сейчас. Про себя.
Это уже происходит.
ГЛАВА 1
Будильник звонил в пять утра.
Не у Адама — у отца.
Адам знал это с тех пор, как себя помнил. Раньше самого звонка — за несколько секунд, в той особенной тишине, которая бывает только перед чем-то привычным, — он уже знал, что сейчас произойдёт. Щелчок выключателя в коридоре. Потом тихие шаги — отец ходил по утрам в носках, избегая досок, которые скрипели. Потом на кухне начинала работать кофемашина, и запах — тёмный, немного горький — просачивался под дверь раньше, чем успевал поднять волну. И сквозь тонкую стену, сквозь слой штукатурки и обоев — приглушённый звук телевизора: отец убавлял громкость, чтобы не будить остальных, и всё равно будил, потому что тишина после будильника была сама по себе отдельным, очень конкретным звуком, — звуком чего-то начавшегося.
Адаму было одиннадцать лет. Он лежал в темноте и слушал это каждое утро, и не мог понять — зачем.
Зачем вставать в пять, если в школу к восьми. Зачем тихий телевизор, зачем кофе в темноте, когда за окном ещё ничего нет — только та особенная предрассветная чернота, которая не похожа на ночь, потому что ночь живёт и движется, а это — просто пустота перед тем, что будет. Весь город спал. Даже собаки соседей молчали. Только отец сидел на кухне в своём синем халате — старом, с вытертыми локтями, который мать давно предлагала заменить — и смотрел в экран с видом человека, которому есть что делать здесь, в этой темноте, до того как начнётся остальное.
В ту осень Адам начал вставать вместе с ним.
Не сразу. Сначала просто лежал и слушал — кофемашина, шаги, телевизор. Потом начал приоткрывать дверь и стоять так, в щели, пока в глаза не переставал бить коридорный свет. Потом — выходить и стоять в проёме кухонной двери, щурясь от жёлтой лампы над плитой, той самой лампы, которая давала не белый рабочий свет, а что-то тёплое и немного сонное.
Отец никогда не говорил «иди спать». Только кивал на табуретку рядом.
Кухня в пять утра была другой.
Днём — место транзита: завтрак в спешке, обед в промежутке, ужин с телевизором. Утром, в темноте, она была сама по себе. Адам замечал в ней вещи, которых не замечал днём: трещину на плитке у раковины — узкую, давнюю, она шла от края к центру и заканчивалась ничем. Пятно на стене за холодильником, чуть темнее остальной краски, от сырости или от времени. Часы над дверью: стрелка секундная дёргалась, а не ехала плавно, и в тишине это было слышно.
Они сидели. Отец — с кружкой с отбитой ручкой, которую мать предлагала выбросить ещё в прошлом году, а он не выбрасывал — держал её за бок, двумя пальцами, так, будто ручка всё ещё была. Адам — без ничего, в пижаме с динозаврами, которая была на вырост и ещё год будет на вырост. Голые ноги упирались в холодный линолеум. Он не убирал их на перекладину табуретки — просто сидел и терпел холод, потому что это тоже было частью утра.
Телевизор бормотал что-то. Отец убавлял до предела, до той точки, где слова ещё угадываются по ритму, но не разбираются. Новости, погода, что-то про экономику, про какой-то форум где-то за границей. Адам не слушал. Смотрел на отца.
У отца было усталое лицо. Не от одной ночи — от многих лет подряд: от утренних пробок, от вечерних совещаний, которые затягивались, от таблиц, которые он доделывал дома на ноутбуке после того, как Адам засыпал. Морщины у глаз — не от смеха, от прищура. Руки с короткими ногтями, всегда немного сухими на костяшках.
Но в пять утра это лицо выглядело иначе. Как будто в темноте оно отдыхало от дневных обязанностей. Становилось — Адам не мог тогда назвать это словом, мог только чувствовать — становилось своим.
— Пап, зачем ты так рано встаёшь?
Отец посмотрел на него. Отпил из кружки — медленно, как пьют, когда не торопятся.
— Кто встаёт в пять, тот успевает жить дважды.
— Дважды — это как?
— Это значит, что у тебя есть время до того, как начнётся день. Своё время. Пока все спят.
— А что ты делаешь со своим временем?
Отец помолчал. На экране телевизора кто-то показывал карту с синими и оранжевыми зонами — то ли погода, то ли что-то экономическое.
— Думаю. Читаю. Иногда просто сижу.
— Это же ничего.
— Да. — Отец поставил кружку. — Возможно, ты прав. Возможно, нет.
Адам не понял. Он не понимал ещё несколько лет — пока не начал сам составлять расписания, разбивать день на часовые блоки, искать в книгах систему, которая позволит успевать больше. Тогда понял — но по-другому, не так, как имел в виду отец. Это будет потом. А пока — тёмная кухня, жёлтый свет, синий халат и кружка с отбитой ручкой, которую отец держал так, будто она целая.
Отец работал менеджером среднего звена в логистической компании.
Адам долго не понимал, что именно это значит. Следит за тем, чтобы грузы приходили вовремя. Чтобы люди делали своё дело. Чтобы всё работало как надо. «Как машинист?» — спрашивал Адам. «Вроде того», — говорил отец и не объяснял дальше, потому что дальше объяснение усложнялось и переставало быть объяснением.
Один раз Адам ездил с ним на склад.
Там было высоко — потолок уходил куда-то наверх, и Адам, запрокинув голову, видел только фермы и трубы вентиляции. Громко — не постоянно, а вспышками: где-то что-то грохнуло, потом тишина, потом опять. Пахло металлом и чем-то масляным. Мужчины в оранжевых жилетах ездили на погрузчиках — спокойно, уверенно, как ездят люди, которые делают это каждый день и давно не думают о том, что ехать можно врезаться. Отец разговаривал с широкоплечим человеком — оба смотрели в планшет, оба что-то обсуждали вполголоса.
Адам стоял в стороне и смотрел на погрузчики.
— Это всё скоро автоматизируют, — сказал широкоплечий, кивнув на них.
— Ну и хорошо. Парни пойдут на что-то лучшее.
— Куда?
Отец пожал плечами. Не ответил. Перевёл взгляд на планшет.
На обратном пути молчал. Смотрел в окно — за стеклом тянулись ноябрьские поля, жёлтые, почти без цвета, с редкими деревьями у горизонта. Адам тогда не запомнил того разговора — просто не придал значения. Ему было одиннадцать, и разговоры взрослых про «автоматизируют» были такими же общими словами, как «инфляция» или «реструктуризация». Запомнил только поля.
Дома у них было три комнаты.
В одной спали родители, в другой — Адам, третья называлась «кабинетом», хотя в ней стоял только старый стол с осыпающимся лаком, книжный шкаф и принтер, который работал раз в полгода и всякий раз немного удивлялся этому. На полках у отца стояли книги: Адам запоминал их названия как иностранные слова, ничего не значащие, пока не узнаешь язык. «Семь навыков», «Думай медленно», «Сила привычки», «Поток», «Глубокая работа», «Второй мозг». Корешки у некоторых были потрёпаны — значит, читал несколько раз. У некоторых — нетронуты, как будто купил и поставил, убедившись одним фактом присутствия.
— Зачем столько, если не все прочитаны? — спросил однажды Адам.
— Прочитаны. Просто некоторые — по одному разу. Этого бывает недостаточно.
Мать смеялась, когда отец приносил новую книгу про эффективность. Не злобно — с нежностью, как смеются над чем-то, что давно стало частью человека и уже не воспринимается как странность, только как черта. Говорила Адаму: твой отец верит, что где-то есть правильный способ делать всё.
— А его нет? — спрашивал Адам.
— Есть много способов. Все примерно одинаковые.
Адам был уверен, что мать ошибается.
В ноябре того года отец купил новую книгу.
Не об эффективности — про что-то другое, с синими буквами на белой обложке. Читал её за завтраком, за ужином, иногда в машине перед тем, как выйти — Адам видел это в окно, как отец сидит в припаркованной машине у подъезда, читает. Десять минут. Потом закрывает. Выходит.
Мать заглянула однажды через плечо.