Абузар Айдамиров – Молния в горах (страница 48)
- Они же делают это не по своей воле, - не отступал Овхад. - На той стороне рядом с Шали стоят царские войска. Люди же боятся расправы. Дай им время на раздумье. Вот одержим мы одну-две победы, покажем нашу силу. А если и тогда они не захотят примкнуть к нам, тогда ты волен их наказать.
- Их надо наказать за то, что они, как слепое стадо, последовали за этими чалмами!
- Не чалм они боятся, а власти, которая за ними стоит. Они знают, что как только мы отступим, власти не пощадят бедняков. Давай не будем воевать с аулами.
- Но ведь противник держит эти аулы как щит? Генерал же твердит им, что сожжет впустивший нас аул. Его подручные, эти подлые собаки, настроили против нас Ишхой-Аул и Гудермес, а теперь вот и Шали. Нет, этого бы не случилось, если бы мы брали аулы и убивали этих свиней, пресмыкающихся перед властью.
Алибек пришпорил коня, проскакал одну версту.
- Ты прав, Овхад. Несправедливо, не заняв еще ни одной вражеской крепости, требовать от людей следовать за нами... Постой, а может, они просто притворяются, чтобы оправдаться перед властями?
- Дай Бог.
- Будь что будет, попытаемся войти. Если притворяются - они отступят, если серьезно, - окажут сопротивление. Но как же быть, если применят оружие?
- Что же делать? - вслух рассуждал Овхад, - отступим. Если мы прольем кровь шалинцев, тогда от нас отвернутся и остальные аулы. К тому же и власти распространят ложные слухи, дескать злодей Алибек-хаджи убивает хаджей, улемов и прочих благочестивых людей. Если возьмем Шали с боем - остальные аулы тоже придется брать таким же образом. Тогда погибнем в междоусобной войне. А власти об этом и мечтают. Нет, Алибек, нельзя этого допустить.
Миновав свое войско, полукольцом обступившее шалинцев, Алибек прибавил ходу, пересек промежуток в сто шагов, оставшийся между двумя сторонами, и осадил коня перед шалинскими старшинами, стоявшими в переднем ряду. Отделившись от своих отрядов, стали рядом с ним Нурхаджи, Косум и Тозурка.
Перед молодым имамом восседали на конях старики с седыми и рыжими, длинными и широкими бородами, чалмами, обмотанными вокруг каракулевых папах. Алибек не увидел среди них ни одного изможденного, бедно одетого человека. Все, как на подбор, сытые, упитанные. В бешметах из атласа, в черкесках из лучшего русского сукна. У каждого в руках - ружье, подвешенное дорогими саблями, кинжалами, пистолетами. Купцы и землевладельцы из Шали, Герменчука, Мескер-юрта, Курчалоя, Бердыкела.
- Кто из вас старший? Пусть выйдет вперед, - сказал Алибек.
- Слегка похлопав по шее, он успокоил разгорячившегося коня.
Из переднего ряда на два-три шага вперед вышел Боршиг. Гордо приподняв голову, он презрительно посмотрел на Алибека.
- Я старший.
- Твое имя?
- Боршиг, сын Ханбулата. А ты?
- Алибек, сын Олдама из Симсира.
Хоть и наслышан был Боршиг об Алибеке, но не думал, что этот нохчмахкинский имам и лицом, и манерой разговаривать окажется таким благородным. Перед ним был молодой человек в рваной черкеске, мохнатой, низкой, каракулевой папахе, с круглым румяным добродушным лицом.
Боршиг грубо рассмеялся, не разжимая сомкнутых губ, скривив лицо.
- Алибек-хаджи? Так ты тот самый Алибек-хаджи, который поднял эту смуту в Чечне? - Он остановил на Алибеке взгляд своих больших и выпуклых жабьих глаз. - Знаешь ли ты, глупый нохчмахкинец, какой вред ты причиняешь народу? Что тебе от нас нужно? Зачем ты подошел к нашему аулу?
- Ни от тебя, ни от стоящих за твоей спиной чалмоносцев мне ничего не нужно, Ханбулатов сын Боршиг, - спокойно ответил Алибек. - Я прибыл к народу этого аула, чтобы войти в аул, если они позволят, и чтобы взять их с собой, если они одобряют начатое мной дело.
Боршиг тяжело опустил правую руку на тисненную серебром рукоять сабли, подвешенной через плечо.
- Аул уполномочил меня передать тебе их волю, - громко, чтобы все слышали, сказал Боршиг. - Шалинцы не согласны принять тебя. Возвращайся в свои горы вместе со своей сворой оборванцев!
Ища поддержки, Алибек прошелся взглядом по лицам стариков. Но ни у кого в глазах он не увидел искорку сочувствия. Они выражали открытое презрение и ненависть.
- Хорошо, Ханбулатов сын Боршиг. Я спрошу народ, что он думает. Повернув коня, Алибек подъехал к многочисленной толпе низов, стоящей в стороне.
- Шалинцы! - обратился он к ним, подняв руку с плетью, - только что в коротком разговоре со мной ваш аульчанин Ханбулатов сын Боршиг сказал мне, что вы избрали его векилем от аула, и от вашего имени запретил нам въезд в Шали. Если вы избрали Ханбулатова Боршига векилем и его уста выразили вашу волю, тогда мы не имеем права вступить в ваш аул. Мне думается, что Ханбулатов Боршиг избран не вами, а стоящими за ним его единомышленниками. Я сомневаюсь в том, что сказанное им исходит от вас.
Раздавшиеся в разнобой голоса прервали речь Алибека.
- Его избрал народ!
- Он объявил нашу волю!
- Убирайся домой со своей шайкой!
- Ты погубить нас хочешь!
Бросая взгляд туда, откуда раздавались крики и давая высказываться всем желающим, Алибек терпеливо молчал. По всему было видно, что кричат подкупленные Боршигом люди.
- Хорошо, шалинцы, - сказал Алибек. - Раз Боршиг передал мне ваши слова, мы не будем рваться в ваш аул. Только знайте, что Ханбулатову Боршигу и находящимся рядом с ним хаджи и муллам совершенно безразлична ваша судьба. Они будут смотреть на вас равнодушно, если вы будете умирать с голоду, даже гореть синим пламенем. Посмотрите на них и на себя! На их и свой цвет лица и одежду. У них магазины, обширные земли, богатство, а у вас что? Вы влачите бремя жизни в голоде и нищете, а они бесятся с жиру и достатка. Вместе с властями они угнетают вас, довели до отчаянья. Вас разорили непосильные, с каждым днем растущие налоги. Сколько среди вас без горсти кукурузной муки на чорпу[67] для детей. Сколько среди вас таких, которые ежегодно отправляются работать по найму в казачьи станицы и имения кумыцких князей, чтобы заработать кусок хлеба для своих семей?
А те, которые не могут поехать на заработки за пределы аула, нанимаются на работу к этим аульским богачам, вашим кровным родственникам! Принес ли кто-ниоудь из них кусочек хлеба или рубашонку вашим голодным и полуголодным детям? Кори видел, как у многих в толпе опустились головы. То там, то здесь стали раздаваться голоса молодых людей:
- Правду говорит имам!
- Сытый - не брат голодному!
- Их власти содержат и лелеют!
- Закрой рот, кута![68] Погоди, вернешься домой!
- Люди! Не верьте словам этого оборванца!
- Это ты оборванец и холуй Боршига!
Алибек тронул повод коня и проехал перед толпой.
- Не думайте, что мы подняли оружие, взбесившись от сытости! Те, кто с оружием в руках спустился со мной с гор, - это такие же, как и вы, бедные, обездоленные люди. Мы восстали, чтобы добыть землю и свободу народу, против несправедливостей царских властей и их местных приспешников. Вся наша надежда на вас, шалинцы и герменчукцы! Зачем вы колеблетесь? Неужели среди вас нет потомков славных чеченских борцов за свободу - выходцев из этих аулов, потомков Абдул-Кадыра, Ховки, Оздамира, Саади, Домбая, Талгика? Или эти славные, благородные люди ушли из жизни, не оставив достойного потомства? Не дайте обмануть себя продавшимся царю муллам, хаджи, офицерам и торгашам!
Среди старшин, стоящих поодаль, поднялся шум. Боршиг, огрев коня плетью, вылетел вперед и обратился к народу.
- Люди, зачем вы слушаете этого вшивого оборванца? - закричал он, брызгая слюной. - Или вы не знаете, что он в прошлом году, возвращаясь из Мекки, в Истамуле продался туркам? Это турецкое золото развязало ему язык! Прислали его, чтобы поднять нас им в поддержку. А вы, дураки, готовы поверить!
- Гоните его!
- Будьте верны властям!
- Хоть это и христианская власть, все равно она от Бога!
- Кто против нее, тот против Бога!
- Ступай к своим туркам, гнилой нохчмахкинец!
Когда разъяренная аульская верхушка и подкупленные им люди подступили к Алибеку, к нему плотнее придвинулись его сподвижники: Косум, Нурхаджи, Кайсар, Кори, Булат, Эльса, Овхад. Но Алибек сохранял спокойствие. Гордо подняв голову и едва заметно улыбаясь, он слушал дикие крики.
- Ну хорошо, люди. - Тронув коня с места, он выехал немного вперед. - Ваши тамады[69] утверждают, что я продался туркам. Наверное, есть среди вас и такие, кто верит этой клевете. Я и находящиеся рядом со мной мои два брата поклянемся на Коране, что мои действия не связаны с турками ни словом, ни делом, что я никогда не имел дело с турками. А вы, Боршиг, шалинские тамады, вы можете поклясться, что действуете не в согласии с царской властью, что вы не продались ей? Что же вы молчите?
- Да они не то что клясться, но готовы и Коран съесть за серебряный рубль! - расхохотался стоящий впереди сухощавый, длинный, как жердь, мужчина.
- Что там рубль! Они пойдут на грязное дело даже за улыбку самого захудалого офицера! - поддержал его другой.
- Братья! Зачем мы слушаем тут этих совдегаров[70] и мулл! Пойдем за имамом! Сможем - завоюем свободу, а нет - погибнем. Лучше смерть, чем влачить такую беспросветную жизнь в нищете и терпеть несправедливость!