Абузар Айдамиров – Молния в горах (страница 133)
- А разве в России мужикам позволяют носить оружие? Не позволяют. Значит, закон один для всех граждан.
- А казаки разве не российские граждане?
- Они - опора власти. Прочность государства держится на их саблях.
Начали падать крупные капли дождя.
- Что-то мало появляется в газетах ваше имя?
- Для меня достаточно.
- Почему бы вам не написать о подвигах наших воинов?
- Где же они, эти подвиги?
- Здесь.
- Я не собираюсь трубить об этом позоре, ваше превосходительство.
- Вы считаете позором подавление и наказание мятежников, восставших против России, и союзников турок?
Абросимов пристально посмотрел на генерала.
- А на каком основании вы считаете их союзниками турок.
- Они же поднялись на второй же день, как началась война. Но ведь войну объявила не Турция, а Россия.
- И что же?
Я не думаю, что наше правительство заранее предупредило чеченцев об объявлении войны Турции, чтобы они подготовились восстать на второй же день. Ведь восстали не одни чеченцы. Восстали крестьяне одиннадцати наших внутренних губерний. И вы считаете, что и русские рабочие, и крестьяне поднялись на помощь туркам?
Спор их прервал подскакавшие на взмыленных конях Усман и Джамал. Привязав к плетню коней, они неторопливо подошли к генералу, поздоровались с ним, как могли, по-русски, и протянули ему сложенный вчетверо лист бумаги. Смекалов торопливо взял его, развернул и пробежал жадным взглядом.
Смекалов прочитал письмо вторично и облегченно вздохнул. Не рассеивающиеся со вчерашнего дня мрачные тучи на его лице как рукой сняло. Едва заметно расплылись в улыбке его толстые губы.
- Я поздравляю вас с победой, Яков Степанович! Шайка Алибека окончательно разгромлена.
- Причем тут я, - пожал плечами Абросимов. - Я не участвовал в разгроме мятежников. Эту славу я оставлю другим.
Резко повернувшись, Абросимов зашагал прочь, насвистывая мотив какой-то незнакомой Смекалову песенки.
"Похоже, что этот молодой человек ненормальный, - подумал Смекалов, смотря ему вслед. - Впрочем, нынешняя интеллигенция из ума выжила. Не забыть бы о нем сообщить, куда следует".
Двое суток длились бои на Дюйр-Корте и в верховьях Ярыксу.
Потом они шаг за шагом перешли на гору Цантой-Лам.
Бой, который продолжался на следующий день после очистки Дюйр-Корт от повстанцев, был вовсе не бой. Он перешел на охоту за рассыпавшимся по лесам по одному, по два повстанцам и населением. Сопротивляющихся тут же убивали, сдававшихся уводили в лагерь.
Родное гнездо Алибека окончательно разорили.
Гора, покрытая снегом, кажется завернутой в белый саван. Пронизывает тело, словно сито, промозглый ветер, носящийся над скалами и кружащий снегом. Здесь нет даже леса. Вековые леса остались далеко внизу. Там, внизу, можно было бы сделать землянку, укрыться от холода, разжечь костер. Здесь нет таких возможностей. Кое-где по горным склонам видны пятачки зарослей мелкого кустарника. Выше - голые каменные скалы. Повстанцы остановились под каменным утесом с нависшей каменной глыбой. Место это нельзя было назвать пещерой. На песчаной пыли остались следы диких коз. Натертые их боками камни и выступы сверкают, словно отшлифованные. По-видимому, здесь прошлой ночью были козы, теперь их обиталище захватили люди.
Люди стоят и сидят вокруг разложенных в трех местах костров. Вокруг одного людей побольше. Второй день, как они не ели ни крохи. На их одежде - следы крови и пороховой гари. Многие перевязаны окровавленными повязками. Их лохмотья вовсе не предназначены для мороза этой горной выси. Лица заросли, щеки впали, губы от ветра потрескались. Хоть лишения и голод придавили им сердца, далеко разносится хохот, то и дело раздающийся среди собравшихся вокруг одного костра. Янарка, который расположился среди самых ободранных, сидящих ближе к костру, рассказывает смешные истории. Здесь слышны и аварский язык, и смешной аварский выговор чеченских слов. Между аварцем Хайбуллой из Дилима и гатиюртовцем Янаркой идет перестрелка шуток.
- Боже, как тебе подошла бы роль жухурга при канатоходце! - подшучивает в свою очередь Хайбулла над Янаркой.
И так всегда ветхая, в разноцветных заплатках черкеска Янарки теперь, в последние дни пришла в абсолютную негодность. Из носков изодранных поршней выглядывали два замороженных больших пальца.
Янарка, который поворачивался к костру то грудью, то спиной, стараясь согреться, повернулся к дилимцу:
- Что ты говоришь, Хайбулла?
- Да говорю, Янарка, что такое одеяние походит на наряд жухурга. Красная заплата, белая заплата. Готовый жухург, даже рядиться не надо!
Люди покатываются со смеху.
- Одного недостает, Хайбулла, одного! - повертел головой Янарка.
- Чего же, Янарка? Нужен пелхо?
- Нет, Хайбулла. Твоей головы вместо маски жухурга. Твоих длинных, как у ишака, ушей, красного, как морковка, носа. А глаза! Как много заплатил бы за них тот, кто хочет спятить с ума!..
- Штаны, Янарка, мотня горит! - показал Хайбулла пальцем.
И вправду, отскочившая искра подожгла штаны Янарки в мотне. Янарка, который не придал значения словам дилимца, думая, что он шутит, вдруг схватился за промежность ног и ошалело вскочил.
- Ох, кажется, и на самом деле!
Сидящие вокруг весело расхохотались. Смеялся Хайбулла, вытирая слезы. Растерев место пожара до пепла, Янарка повернулся к сопернику.
- Эх, да благословит тебя Аллах, Хайбулла! Чуть не спалил свое мужское достоинство!
- Лучше бы оно сгорело, Янарка, на твое счастье, - вытирал слезы Хайбулла. - Эти мужские достоинства нам уже лишние!
- Не говори так, Хайбулла! Если мне придется умереть в далеких краях, люди будут смеяться, а был ли этот чеченец мужчиной.
Когда стихли шутки товарищей, Алибек запел тихим голосом, а Нурхаджи начал подпевать:
Елисей не понимал слова песни. Но когда голос Алибека усилился, он внезапно закинул голову и удивительно красивым голосом подхватил мотив:
Постепенно вокруг них собрались и те, кто сидел у других костров. Илли, начатое в разнобой, через минуту-две плавно понеслось над скалами и по ущельям, словно хором руководил какой-то невидимый дирижер.